Апокалипсис

гадов.
— А Боюсь тебе больше не нравится, — заметил я.
— А когда он мне нравился? — спросила Глория.

Во второй половине дня слетели еще трое. Боюсь распинался насчет выносливости, а я думал, до чего же все-таки легче живется на свете городским, чем нам с Глорией. А может, нет худа без добра — у нас теперь шанс появился? Вот, наверное, почему Глория думает, что способна победить. А я в свои силы не шибко верил. Я так вымотался, что даже не мог кемарить в перерывах; просто лежал и слушал Боюся. Или сандвичи жрал. Меня от них уже подташнивало.
Кромер с Джильмартином снова подготовили какую-то сценку, но меня на этот раз не позвали. Да и не очень-то хотелось. На хрена мне монеты, брошенные зеваками? Пройти бы до конца…

Если я построю города у воды, чума погубит мой народ, если я построю города на склонах гор, вулканы погубят мой народ, если я построю города на равнине, придут соседние племена и вырежут мой народ.
Блин, как меня мутит от всей этой лабуды!

— Когда Глория победит, можно будет пожить в городе, — сказал я. — Даже работу найти, если, конечно, тут есть работа. А Лэйн, если не захочет к предкам вернуться, останется с нами.
— Ты сам можешь победить, — сказал мистер Апчхи.
— Я-то вряд ли, а вот Глория может.

Зачем Льюис топает по Марсу? Чтобы попасть на ту сторону. Ха-ха.

Я вышел на перерыв и услышал крики Глории. Сорвал с себя провода, подбежал глянуть, в чем дело. За окнами уже светало, в кегельбане почти не осталось зрителей.
— Она жульничает! — Глория лупила Кромера, а тот пятился, потому что она здорово вышла из себя. — Эта сука — подсадка! Ты ей даешь спать! — Глория показала на Эни-из-фургона. — Она тут дрыхнет, — а ты по ее монитору запись мотаешь! Сволочи, жулье!
Смущенная Энн сидела на раме и помалкивала.
— Шулера гребаные! — кричала Глория, — Мухлевщики!
Кромер схватил ее за руки:
— Полегче, девочка, полегче! У тебя, наверное, виртуальный психоз.
— Хватит мне мозги пачкать, ты, козел!
Глория вырвалась и кинулась в зрительный зал. Там сидел мистер Уоррен, смотрел на нее и держал шляпу на коленях. Я побежал за Глорией, окликнул ее, но она бросила «отстань!» и повернулась к мистеру Уоррену.
— Вы же видели? Правда? Видели?
— Виноват? — промямлил мистер Уоррен.
— Вы должны были видеть! Что она совсем не шевелится. Мистер Уоррен, ну давайте, скажите этим кидалам, что видели! Если скажете, я с вами пойду, честное слово!
— Виноват, милочка, но я смотрел на вас.
Кромер отшвырнул меня с дороги и облапил Глорию сзади.
— Девочка, уймись, по-хорошему прошу. Это галлюцинации. Ты виртуально-ненормальная. Мы ведь сразу заметили, что у тебя чердак малость набекрень. — Он говорил тихо, но твердо. — Еще раз сорвешься, и мы тебя выкинем, понятно? Ну все. Успокойся и поди поспи. Надо отдохнуть.
— Сволочь, — сказала Глория.
— Я, конечно, сволочь, зато ты уже глюки ловишь.
Он крепко держал Глорию за запястье, она дернулась раза два и обмякла.
Мистер Уоррен встал и надел шляпу.
До завтра, милочка. И не волнуйтесь вы так. Я болею за вас.
Он вышел. Глория на него даже не взглянула.
Кромер отвел ее к раскладушке, и тут мне вдруг стало не до них. Почему не слышно Боюся? Может, потому, что публика почти вся разошлась? Было б сейчас народу побольше, он бы соловьем разливался, старался внушить, что мы опять разыграли дармовое представление.
Тут я огляделся и понял, что двоих не хватает. Боюся и Лэйн.
Я нашел Эда и спросил:
— А что, Лэйн слетела?
— Нет, — ответил он.
— А ты не можешь как-нибудь узнать, Энн — подсадка или честно играет? — спросил я мистера Апчхи.
— Я бы вам с Глорией охотно помог, но, к сожалению, не знаю, как это сделать, — сказал он. — Я не могу побывать у Энн. Надо, чтобы она у меня побывала. А у меня никто не бывает, кроме тебя. — Он подпрыгнул и быстро двинулся взад-вперед на всех пяти картинках. — Я был бы очень рад познакомиться с Глорией и Лэйн.
— Давай не будем про Лэйн, — попросил я.

В перерыве я не увидел Боюся. Он торчал снаружи — с зеваками болтал, не в микрофон, а с глазу на глаз. А они его хвалили, благодарили, руку пожимали — как будто это не мы, а он в скафандре парился.
Нас, марафонцев, осталось всего восемь. В том числе и Лэйн, но она меня больше не интересовала.
К раскладушке я даже не подходил. Все равно бы не уснул — просто лежал бы и думал. Я отправился в ванную — ополоснуться прямо в скафандре, который мне давно осточертел, и это еще мягко сказано. Я ведь его с начала марафона не снимал.
В ванной я глянул в крошечное оконце, за ним уже серел рассвет. Я подумал, что пять дней кряду не выходил