то хотя бы их часть. Любопытство вообще заставляет людей делать многое, это – ненасытное пламя: чем больше бросаешь в него дров, тем ярче оно разгорается и больше требует.
Поляны бывают разные. На некоторых удобно отдыхать, на других – заниматься любовью, на третьих – выращивать картошку, а на четвертых – говорить подревнегречески. По сути, чем поляна хуже аудитории в университете или еще какогонибудь другого места? Даже лучше. Ведь в аудитории мало кто сможет вырастить картошку.
Виктор четко представлял себе все преимущества поляны перед всеми другими местами и помещениями. Потому что медленно брел по ней и приговаривал:
– Кто тут? Тут есть ктонибудь? Или никого нет? А если никого нет, то зачем я хожу, как умалишенный, и чтото бормочу? Вдруг ктонибудь услышит. Нет, нужно продолжать. Если услышит, тогда здесь точно ктото есть, и получится, что я уже не буду умалишенным. Кто тут?
Излишне напоминать, что его проникновенная речь была именно на древнегреческом, познаниями в котором он очень гордился.
В ответ колыхались деревья, протягивали к нему свои мохнатые лапы и, казалось, шептали чтото в унисон. Должно быть, древний лес с удивлением вслушивался в незнакомые слова. Солидный дятел, сидящий неподалеку, прекратил свою работу и внимательно наблюдал за странным человеком, наматывающим круги по поляне. О чем думала эта птица? Пыталась решить, хищник ли перед ней? Или просто была рада посмотреть хоть на чтото, выделяющееся из привычной картины?
– Эгей! Есть тут ктото, кроме меня? Докажи чемнибудь, что ты здесь есть. Нет, не так. Лучше докажи, что я здесь есть.
На десятой минуте Виктор подустал. Он уже перестал ходить по кругу, а медленно добрел до центра опушки и уселся на траву.
«Нус, путешественник между мирами, что будешь делать? Сидеть тут и ждать непонятно чего? Предчувствия подвели тебя, господин оракул. Похоже, предсказаниями тебе на жизнь не заработать. Разве что будешь предсказывать те события, до которых точно не доживешь. Так делали все уважающие себя люди».
Антипов, бесплодно посидев еще минут двадцать, поднялся и зашагал прочь. Его одолевала неожиданная горечь. Оказалось, он очень надеялся на то, что некто или нечто на поляне даст хоть какоето объяснение происходящего. По сути, в этом заключалась единственная реальная надежда хоть чтото узнать. Виктор редко когда унывал, но сейчас ощущал себя маленькой щепкой, которой играют волны, бросая ее то туда, то сюда или даже возвращая на место. Груз произошедшего навалился в полной мере на его жизнерадостную натуру, придавливая к земле своей тяжестью. Виктору было тяжело идти, тяжело дышать и даже тяжело думать. Почему это все должно было случиться с ним? Чего он сделал такого, чем заслужил подобное? Перед его взором вставали родители, родственники, друзья, сокурсники… Он бы отдал многое, чтобы только их увидеть еще раз. Многое? Но что? У него сейчас ничего не было. Совсем ничего. Он был один в незнакомом мире. Даже без права на объяснения. И чувство щемящего одиночества захватило его. Сделав несколько шагов, Антипов привалился к ближайшему дереву и застыл, закрыв глаза. Он не хотел шевелиться. Горечь свершившейся несправедливости словно парализовала его мышцы. Виктор стоял недвижим, полный беззвучно кричащего отчаяния.
«Туктук», – возобновил свою работу дятел.
«Туктук».
– И долго…
«Туктук».
– …ты будешь…
«Туктук».
– …тут стоять?
Антипов медленно поднял голову. Ему показалось или… нет? Наряду со стуком дятла он слышал какойто шепот. Или всетаки показалось? Виктор насторожился.
– Нет, ты можешь стоять, конечно, но считаю своим долгом сообщить, что скульптуры из тебя не получится. Даже опытный Фидий не взялся бы за то, чтобы ваять такого, как ты. Тебе нужно сначала пару лет поработать над телом, прежде чем принимать такие позы. Ты вообще кого изображаешь? Мать, скорбящую по павшим воинам? Но у тебя не тот наряд. Даже самый плохой актер понимает, что мать нужно играть в более просторной одежде, подложив пару валиков куда надо. Ты чего молчишь? У тебя вообще есть валики?
– Ккто здесь? – с трудом разжав губы, произнес Виктор. Теперь шепот был отчетливо различим, но определить точку, из которой он доносился, не представлялось возможным. – Ты меня слышишь?
– Да и голос твой тоже так себе. Что это за дребезжание? Разве так говорят актеры? Где твоя дикция? Разверни диафрагму!
– Ччто?
– О никчемный актеришка! Попробуй еще раз. Добавь в голос силы. «Кто здесь?!» Примерно так. Представь, что ты в амфитеатре. Голос должен нестись вдаль. Давай. Пробуй.
– Ччто?
– Вот за это «что» мой братец Аполлон тебя бы уже
