Его расчет строился на двух предположениях. Вопервых, мешковина выдержит вес тела лесоруба, а вовторых, скамья, будучи подтянутой к окну «веревкой», не выскочит следом за Виктором и не ударит его, упавшего, по голове.
«Вот подговаривал же меня приятель заняться с ним альпинизмом, – мрачно думал Антипов, медленно спускаясь вниз и борясь с непослушными кандалами, – а я, дурак, отказался. Может быть, если бы согласился, то сейчас был бы опытным скалолазом и полез бы с большим комфортом. Хотя слышал, что опытные скалолазы предпочитают не рисковать, если страховка плохая. Так что, возможно, и к лучшему, что не стал альпинистом. Наверное, будучи им, вообще бы никуда не полез».
Мешковина неприятно потрескивала, скамья поскрипывала, кандалы позвякивали, а Виктор, думая о том, что вотвот упадет и расшибется, продолжал спускаться. Третий этаж – с одной стороны, это не очень высоко, можно даже при желании спрыгнуть, и если повезет, отделаешься какимнибудь незначительным переломом или вывихом. Но, с другой стороны, прыгать Антипов никак не мог. Изза кандалов. В них не попрыгаешь. Да и перелом ему не был нужен. Куда же с таким повреждением убежишь? Поэтому он, судорожно цепляясь за мешковину, медленно, но неуклонно полз вниз.
Виктор непрерывно оглядывался на приближающуюся землю, с нетерпением ожидая момента, когда наконец достигнет ее. И какова же была его радость, когда ноги всетаки коснулись твердой опоры! Антипов вздохнул с нескрываемым облегчением, осторожно отпустил «веревку», чтобы скамья не громыхнула наверху, повернулся лицом к забору и… замер.
Он так и не понял, откуда там взялся десятник Оннеа. Тот самый, которому сын лесоруба чуть не оторвал ухо в пылу борьбы за свободу. Виктор вытаращил глаза от удивления и разочарования. Он даже хотел пощупать приземистую фигуру десятника, чтобы убедиться, что это – живой человек, а не привидение, внезапно возникшее совершенно в пустом дворе. Хотел, но не решился. Оннеа, возможно, уха до сих пор не простил, а ухудшать положение фамильярностью – себе дороже. Впрочем, голос десятника ясно показал, что тот был из плоти и крови:
– Его милость говорил, что ты попробуешь сбежать. Признаться, я не поверил. Но господин барон хорошо разбирается в людях. Так что, Ролт, давайка назад. Лезть обратно наверх по твоему канату я тебя не заставлю. Пойдешь по лестнице. И старайся не шуметь, а то еще госпожу разбудишь.
Виктор не сомкнул глаз той ночью. Его продолжали беспокоить мысли по поводу предстоящей экзекуции. Однако это беспокойство было деятельным. Антипов не просто переживал изза своего будущего, но и усиленно размышлял о том, как все изменить. Пока что у него было два варианта действий: успешный побег и попытка склонить барона на свою сторону. Если первое требовало времени и удачи, то второе представлялось последним шансом на спасение. Виктор мог рассказать Алькерту о себе, об Аресе, о своем мире и прочем. Мог, но не оченьто хотел.
«Давайте рассуждать, – думал бывший студент. – Вот я признаюсь барону во всем. Как на духу. И что делает его милость, будучи практичным человеком, желающим добра своим замку и землям? Если верит в мои байки, то отдает меня жрецам или тихо душит во избежание неприятностей. Если не верит, то в моем положении это ничего не меняет, умру от побоев. Сдохну, околею, как собака! А как поступят со мной жрецы, господин Коперник? Или правильнее сказать, господин Джордано Бруно? Арес ведь меня недаром предостерегал от тесного общения с ними. Тут вообще чтото не так, чтото нечисто в королевстве Датском. Но так как я – не Гамлет, то пока разбираться в этом не с руки».
Антипов очень тешил себя надеждой, что у него еще есть время, хотя бы несколько дней, которые планировалось провести в городе. И возможно, удастся сбежать, нужно лишь смотреть в оба, поджидая подходящего случая. Поэтому утром, невзирая на бессонную ночь, он превратился в гигантские глаза и уши. Благо дыру в его окне никто заделывать не стал, ограничились лишь конфискацией скамьи, чтобы не к чему было привязать другую веревку, если вдруг она чудесным образом отыщется. Нового матраса ведь не выдали, поэтому Ролт мог спать только на сене, оставшемся с предыдущей попытки бегства.
«Сколько времени у меня есть? Тричетыре дня? Как же мне должно не повезти, чтобы за это время не подвернулся хоть какойнибудь случай! Ято ведь, в отличие от этих безграмотных невежд, знаком с литературой! О, литература – великая сила. Особенно та ее часть, которая касается приключений, погонь и бегств из тюрем, господин Гудини».
Виктор старался смотреть на жизнь оптимистично. Он верил в свое воображение и был готов не упустить малейшего изменения обстановки. Но,
