Взрослый мужчина-программист попадает из нашего мира в мир магии, в тело 13-летней девочки. Разумеется, девочка обладает незаурядным магическим талантом и легко поступает в академию магии, получив отличные оценки на вступительных экзаменах. Герой некоторое время определяется с тем, какого он сейчас пола и привыкает к новому миру. После чего начинает усиленно обалдевать магическими знаниями. Сделав ряд важных научных открытий и, обзаведясь полезными знакомствами, герой добивается признания в среде магов.
Авторы: Сергей Владимирович Арсеньев
Интересно, вообще-то.
— Нда. Неприятно, конечно, но ведь не смертельно. Не съела же она его там.
— Не съела. Не съела, да. А может, лучше бы и съела.
— Как это?
— А вот так. Привезли его через неделю на телеге. Живого, да. Живого. Только избит страшно был, видно били его и плёткой и палкой. Глаза выколоты, нос отрезан, зубов и половины не осталось. Да ещё он и… у него… в общем, когда его привезли, парнем он уже не был. Не был, да. Вот так и сходил в гости. Сходил, да.
— Весело вы там живёте. А пожаловаться?
— Пожаловаться? На дочку второго визиря? Хе-хе, смешно говоришь. Тут только если самому султану жаловаться, боле некому. Дык, кто ж простых земледельцев до султана-то допустит, а? Янычары-то, что брательника привезли, батьке один золотой дали. Говорят, госпожа передала. На лечение, мол. Да разве ж такое можно вылечить? Мамка рыдает, убивается. С горя сказала что-то обидное, так старший янычар и говорит батьке, что было оскорбление чести и на него, мол, налагается штраф. А штраф — один золотой. И отобрал, боров жирный, обратно тот золотой, что только что сам же и принёс. Вот так и живём. Живём, да.
— И после этого ты решил стать пиратом? Грабить богачей и всё награбленное, конечно же, раздавать беднякам?
— Нет, в пираты я тогда не пошёл. Брательник-то мой, как оклемался немного, в сарае повесился. Повесился, да. А когда хоронили его, жаба эта усатая, визирёва дочка, на кладбище припёрлась, смотрела, как в землю его клали. Смотрела, да. А после развернулась, да и уехала в своей тележке.
— Жалко парня.
— Жалко, да. Жалко. А вечером поминки у нас дома были. И вот, прямо на поминки опять пришли янычары. Главный ихний батькину кружку схватил, медовуху выдул, рыгнул, да и тычет в меня пальцем. Говорит, госпожа теперь этого в гости приглашает, на кладбище меня заметила.
Здорово он влип. И как же отмазался?
— Я бы не пошла ни за что. После такого-то.
— А кто меня спрашивал? Схватили под руки, батьку с мамкой отпихнули, да и потащили. Потащили, да. Сам-то я тогда со страху идти не мог.
— Ты убежал по дороге?
— От таких убежишь, как же. Притащили меня в усадьбу, одежду всю сорвали, да голого в какую-то дверь впихнули и закрыли за мной. Закрыли, да. А там уж стол стоит, на столе блюд всяких куча, свечи горят, а за столом — эта бегемотиха сидит в длинном белом платье. Улыбается ещё. Проходи, мол, садись, угощайся. У нас с тобой сегодня, говорит, брачная ночь. Так-то!
— Она у вас, оказывается, ещё и эстет.
— Не знаю я, дочка, кто такие эти эстеты. Она мне больше свинью в платье напоминала. Сел я за стол, ковыряюсь в еде, хоть в глотку и не лезет ничего. Тут не до еды. А «невеста» моя рассказывает, почему с брательником так обошлась. Хотела, говорит, навсегда остаться его последней женщиной, чтобы вспоминал её, вот и охолостила. А глаза выколола, чтобы на других женщин смотреть не мог, лишь одну её помнил до самой смерти. Лишь одну её, да.
— Точно, эстет.
— Может быть, тебе виднее, дочка. Подай, пожалуйста, большую сковородку, уже лук жарить пора.
— Держи, дядюшка. Так как же ты спасся?
— А повезло мне. Повезло просто. Не думала эта морда, что я могу быть опасен. Не думала, да. Мне ж всего четырнадцать годков о ту пору было. Да и худющий я был. И роста невысокого. Невысокого, да. Налакалась моя кабаниха вина, схватила меня, да на колени к себе усадила и давай меня всего мять да щупать. А из пасти винищем несёт, аж дышать нечем. Нащупалась, встала, повернулась ко мне спиной и говорит, распусти, мол, сладенький, завязки на моём платье. Будет тебе сейчас тоже что пощупать. А на столе четыре бутылки с вином стояли. Две она уже выжрала, но две были полные. Говорю я, что не достаю, мол, нужно повыше. Влез я на стул, схватил со стола бутылку полную, да со всей дури ей по голове и треснул. Мне-то уж, один хрен, терять было нечего. Нечего, да.
— А дальше?
— Разбилась бутылка, но невесте моей хватило. Свалилась она на пол, как будто мешок с дерьмом упал. Лежит, но видно, что дышит. Пока не очухалась, разодрал я скатерть, связал ей руки за спиной и в пасть кусок ещё затолкал, чтобы не орала. Да ещё и ноги ей к её же рукам привязал, чтоб и встать не могла, гадина. Тут она и очнулась, лежит на полу, зыркает, но сделать ничего не может. Не может, да.
— Убежал, значит, дядюшка? В окно, что ли?
— Точно, дочка, утёк в окошко. Только сперва попрощался я с этой мразью.
— Попрощался?
— Попрощался, да. Попрощался. Юбку я у неё задрал, глядь — а под платьем-то и нет ничего. Только туша эта потная. Тут взял я со стола ножик, да тем ножиком титьки-то ей и отрезал. Отрезал, да. Что уж теперь. Всё одно, Белой Леди рассказал про это. А потом
