Архивное дело

не спор, а ведется свободная дискусия, иными словами, плюйаризм мнений…
Антон захохотал:
– И чем этот «плюрализм» закончился?
– Ничем. Игнат аккурат подъехал. Плюнул я на дискусию да сел к нему в машину.
Войдя в азарт, дед Матвей и за ужином долго не мог успокоиться. Притих он лишь после того, как Игнат Матвеевич спросил Антона о Ерошкиной плотине. Антон коротко рассказал. Отец задумался:
– Не знаю таких, кто на железном протезе ходил…
– Торчков упоминал первого председателя колхоза Афанасия Жаркова, – сказал Антон. – Случайно, не помнишь его?
– Когда Жарков пропал, мне было лет двенадцать. Помню, как он размашисто шагал на костылях, а протез… С какой стати?.. – Игнат Матвеевич обратился к деду Матвею: – Отец, Афанасия Жаркова помнишь?
– Дружили мы с ним, – хмуро ответил дед, поправляя за ухом наушник слухового аппарата. – Канул мужик в неизвестность.
– Откуда этот Жарков в Березовке появился? – спросил деда Антон.
– Из города Старо-Быхов.
– Расскажи подробнее.
– Подробность, Антошка, длинной получится… – дед Матвей с хрустом раскусил кусочек рафинада и, причмокивая, стал запивать его чаем из блюдца. – Империалистическую войну я начал службой в сорок четвертом Сибирском стрелковом полку бомбардиром при полковой артиллерии. Военная кампания, прямо сказать, принимала для нас хреновый оборот. Ни толкового командования, ни боеприпасов в достатке не было. Осенью шестнадцатого года, помню, прикатил в полк сам командир дивизии генерал Зарок-Зарековский. Агитировать приунывших солдатиков стал. Дескать, бодритесь, сыны Отечества! Как только разобьем неприятеля, царь сразу даст указание прибавить крестьянам землицы, а рабочим жалование увеличит. А чем разбивать, если на каждую пушку в полку всего по два снаряда приходится? Ну, выслушали мы генеральскую агитацию… А до генерала побывали в наших солдатских рядах большевики. Разъяснили безнадежность войны и призвали повернуть ее в войну гражданскую, стало быть, против монархии. Но все-таки в конце сентября царские генералы кинули нас в бой. Не повезло мне в том бою – по левому бедру жахнула разрывная пуля «Дум-дум». Излечивался в Минске, где находился наш лазарет. Провалялся там до марта семнадцатого года и получил назначение в сто двадцатый Кологривский полк, который квартировал в небольшом городке Старо-Быхов. Тут и свела меня судьба с Афанасием Жарковым…
– У тебя хорошая память, – сказал Антон.
– Газетный фотограф помог вспомнить те события. Два дня напропалую со мной толковал, – дед Матвей опять захрустел сахаром.
– И зубы у тебя крепкие. Не болят?
– Чего им болеть? Они ж костяные.
Переглянувшись с отцом, Антон улыбнулся. Дед неторопливо перелил из чашки остатки чая в блюдце и продолжил:
– В апреле семнадцатого – это, значит, уже после того, как Николашка отрекся от царского престола и командовать Россией стало Временное правительство, по Кологривскому полку пошли разговоры, будто в Быховской тюрьме сидят в особой камере семеро питерских большевиков, прибывших в Быхов разъяснять населению о создании Совдепов. Советы депутатов на первых порах таким манером назывались. Зашумели солдаты. Как, дескать, так?! Кругом идет болтовня о полной свободе народа, а тех мужиков упекли в кутузку! Двинем, мол, братцы, всем полком к тюрьме да вызволим из неволи питерских ребят. Командир наш, полковник Анучин, сдрейфил, стал уговаривать о недопустимости самовольства, да – где там! К Кологривскому полку примкнул соседний Унжинский полк. Построились мы без команды полкового начальства и при полном оружии двинулись с песнями к тюрьме. Два стрелковых полка – это не баран начхал! Считай, больше восьми тысяч штыков… Весь город собрался – невиданное шествие. А полицейские да жандармы в подворотни попрятались. Проще говоря, тюремные ворота отворились перед нами, как по щучьему велению. Понятно, сам собой митинг возник. Самодельную трибуну разом соорудили. Поднялись на нее освобожденные питерцы и представители полков. Я к тому времени, Антошка, уже фейерверкером стал. В артиллерии так младший унтер-офицер назывался, а в казачьих войсках, к примеру, его звали урядником. Ну, поскольку в добавок к унтерскому званию я имел еще и Георгиевские кресты, то по желанию солдат тоже на трибуне оказался.
– Выходит, ты у нас революционер? – с улыбкой спросил Антон.
– Тогда все были революционерами. Большевики одно молотили, меньшевики – другое, кадеты – третье, эсэры – четвертое. Кого из них слушать – не поймешь. Вот и на том митинге начались разные выступления. Первым наш полковник Анучин заговорил, стал призывать митингующих к исполнению воинского