Архивное дело

Хлудневский отрицательно повел головой:
– Нет. По христианскому обычаю близким родственникам мыть покойника не дозволяется. Меланья – Степанова супруга – была женщина очень религиозная. Она такого отступничества от принятого обряда ни за какие коврижки не позволила бы. Почему же положили Степана в гроб без обмывания?..
Бирюков, раздумывая, помолчал:
– Да, дед Лукьян, назагадывали вы загадок…
– Сам, Антон Игнатьевич, много лет над ними маюсь. Потому и побежал вчера к Ерошкиной плотине, когда услышал, что там чьи-то косточки разрыли…
Хлудневский хотел еще что-то добавить, но через открытую дверь в сенях послышались шаркающие шаги, и в горницу заглянула бабка Агафья – остроносая старушка, повязанная черным платком.
– Чего так рано? – удивленно спросил дед Лукьян бабку, когда та приветливо поздоровалась с Бирюковым и Кротовым.
– Федя сёдни не в настроении. Принялся читать Новый Завет, да запинается на каждом слове, – ответила старушка.
Закончив разговор с Хлудневским, Антон Бирюков вместе с Кротовым направился к Федору Степановичу Половникову. Солнце уже клонилось на закат, когда они вошли через калитку в просторную половниковскую усадьбу. На двери дома висел большой амбарный замок. Кротов, обойдя сеновал, заглянул в огород и, не увидев там хозяина, высказал предположение, что Половников отлучился до магазина и вот-вот вернется домой. Решили подождать.
Рядом с усадьбой Половникова стоял кирпичный жилой дом. Таких домов в Серебровке насчитывалось больше десятка. Строил их колхоз для молодоженов и для приезжих горожан, надумавших работать в сельском хозяйстве. Во дворе, густо заросшем высокими лопухами, разбитная полнотелая молодка в пестреньком безрукавном халатике сжигала на костре большие картонные коробки, разбросанные по двору в самых разных местах. Вокруг костра суетились черноголовые мальчишки, один другого меньше. Пробираясь через лопухи за очередным ящиком, женщина беззаботно напевала:
На дальней станции сойду – трава по пояс.
Войду в траву, как в море, босиком…
Участковый показал взглядом на женщину:
– Шура Сластникова, по прозвищу «Веселая вдова». Дояркой работает.
– Откуда у нее столько ящиков? – спросил Антон.
– Из магазина. До Указа по преодолению пьянства Шура выпивкой увлекалась, за детьми доглядеть некогда было. Купит в магазине полную коробку вермишели, выставит ее утром своим «козлятам» – они до вечера этот полуфабрикат, как лакомое угощенье, до дна схрумкают.
– Это все ее дети?
– А чьи же. «Семеро козлят» Шура их называет. Приехала в Серебровку из города с мужем и четырьмя мальчуганами. Муж в первый год, упав с лошади, разбился насмерть. Похоронила его и с приезжими строителями-шабашниками еще троих прижила. Любопытно: одни мальчишки рождаются… – Кротов подошел к изгороди и окликнул женщину: – Шура!..
– Чего, Федорыч?.. – оглянувшись, с удивлением ответила Сластникова.
– Ты почему сегодня не на ферме?
– Детский садик на профилактику закрыли. Чтобы не растерять «козлят», уже третий день работаю заместителем бригадира по половой части.
– Что?..
– Пол в бригадной конторе мою!
– Тьфу, твою-занозу!.. – осуждающе сплюнул участковый. – И зачем при своем легкомыслии такой приплод завела?
– Назло капиталистам! Начнут вот американцы СОЮ сыпать, кто тебя, старого, защитит? А у меня, погляди… – Сластникова белозубо улыбнулась. – Вон сколько ракетчиков подрастает!
– Что-то ты веселая сегодня. Случаем, не выпила?..
Шура опять блеснула улыбкой:
– Не, сливового компота наелась.
Кротов погрозил пальцем:
– Смотри, доулыбаешься.
– Не боись, участковый, не загуляю. После Указа я сама себе односторонний мораторий объявила.
– Не болтай, что попало!
– Ты чо, Федорыч, совсем шуток не понимаешь?
– Я все понимаю… – многозначительно сказал Кротов и сразу спросил: – Где твой сосед, Федор Степанович?
Сластникова полной рукой махнула в сторону Ерошкиной плотины:
– В тот конец села недавно завихорил.
– Не говорил, куда пошел?
– Не-е-е, мы с ним в контрах.
– Почему?
– Разного вероисповедания. Федор Степанович с утра до ночи богу молится, а я вспоминаю божью мать только тогда, когда бригадир на меня лайку спускает.
Шура с треском разорвала очередную коробку на четыре части, к восторгу мальчишек бросила куски картона в огонь и опять беззаботно запела:
На дальней станции сойду – трава по пояс…

Прождав Половникова около часа,