Арлекин

Анита. Это уничтожит ту его часть, которая жаждет спасать людей, не причиняя им вреда. Если он лишится этой части себя, боюсь, у нас будет на одного монстра больше.
–Почему у меня чувство, что ты недоговариваешь?
–Потому что это краткий пересказ, помнишь?
Я кивнула и покачала головой.
–Господи, Эдуард, если это краткий пересказ, я не уверена, что мои нервы выдержат полную версию.
–Мы поставим Питера на задний план, пока это будет в наших силах. У меня есть резерв и получше, но я не уверен, что они успеют сюда вовремя. — Он взглянул на часы. — У нас время на исходе.
–Тогда давай сделаем это.
–С Питером и Олафом? — спросил он.
–Он твой ребенок, а Олаф хорош в деле. Если Олаф выйдет из под контроля, мы его уберем.
Эдуард кивнул.
–Как я и хотел.
Я хотела позволить ему пойти с нами, Боже, но я не могла этого допустить. Я была девчонкой и не могла такого позволить.
–Ты говорил, что Питер влюблен в меня?
–А я как раз размышлял, слышала ли ты меня.
–Я думаю, что знаю, почему он влюбился в меня без памяти. Я спасла его. Мы всегда преклоняемся перед тем, кто нас спасает.
–Это может быть благодарностью или трепетом перед героизмом, но помни, Анита, что это в любом случае самое сильное чувство, которое у него было когда либо к женщине. Это может и не любовь вовсе, но разве так уж хорошо мы различаем любовь и благодарность, Анита?
Ответом было нет. И мне он был не по душе.

Я сначала не узнала Питера, поскольку он, как это могут только подростки, изрядно прибавил в росте. Он был немного выше меня, когда мы видели в последний раз. Теперь в нем было чертовых почти шесть футов. В последнюю встречу его волосы были рыже-коричневыми, теперь же они были темно-коричневыми, почти черными. Так бывает иногда с волосами у детей, по мере взросления они темнеют. Его плечи стали шире, и выглядел он намного старше, чем на шестнадцать, если смотреть по развитию тела, но его лицо, оно сюда совершенно не подходило, оно было юным, пока не посмотришь в глаза. Глаза выдавали молодость, но были адски циничны. Один вид Питера в сложившейся ситуации меня бы уже расстроил, но вкупе с тем разговором, что у нас только что был с Эдуардом, он меня просто доконал. Теперь я неосознанно пыталась найти в Питере признаки зарождающегося Эдуарда, маленького хищника. Если бы в голове не крутился недавний разговор с Эдуардом, заметила бы я этот взгляд, эти жесты? Стала бы я проверять его на прочность? Возможно. Но все равно я продолжала проклинать Эдуарда за его поступки, громко и четко, но про себя.
Питер не был Питером Парнеллом, он был Питером Блэком. У него даже удостоверение личности было в качестве доказательства. И оно говорило, что ему восемнадцать. Это чертово удостоверение играло нам на пользу. Мы с Эдуардом могли сколько угодно говорить о спасении души Питера, но здесь и сейчас нам его нужно было оградить лишь от нового убийства. Оно было для Питера по-настоящему опасным делом. Мне с Эдуардом нужна была полная концентрация на объекте, но мы оба переживали из-за присутствия Питера. Ну и какая тут к чертям концентрация. Возможно, мне удалось бы убедить Питера посидеть спокойно, ничего не делая, иначе он получит вместо нас два трупа. И это было бы правдой.
Олаф стоял у дальней стены за спинами телохранителей. Они не разоружили его, но мой приход заставил их собраться. Или же все дело было в том, что он был выше Клаудии, почти семь футов в высоту. Он не был худым, но я точно знала, что под этой бледной кожей нет ни капли жира, лишь мускулы. Но это были те мышцы, которые скорее добавляли движения, пластики. Несмотря на все это было что-то в Олафе, что заставило волоски у меня на шее встать по стойке смирно. Он все так же был совершенно лысым, с темной полосой щетины по подбородку и вокруг рта. Он был одним из тех счастливчиков, которым, чтобы выглядеть аккуратно, приходилось бриться дважды в день. Его взгляд был настолько пристальным, что мог бы прожечь во мне дыру. Темные глаза ярко выделялись на бледности лица. И черные брови над ними.
Он был одет все в ту же черную одежду, что и два года назад. Черная футболка, черный кожаный пиджак, черные джинсы, черные ботинки. Меня подмывало спросить его о предпочтениях в цвете, но я не хотела его дразнить. Первое: он не любил, когда его дразнят, второе: я не была уверена, что он не воспримет это, как флирт. Я не знала Олафа настолько, чтобы флиртовать с ним.
Он старался слиться с телохранителями, но что-то в нем выдавало его. Про большинство серийных убийц соседи обычно вздыхают, что он был хорошим, тихим мальчиком, но Олаф никогда не был хорошим.