Атаман. Гексалогия

или суда. Коли истина вскроется, меня освободят, а если присудят к смерти – сбегу. Ну его к черту, этот «гостеприимный» город.
Оглядел камеру. Люди, на которых падал мой взгляд, боязливо отворачивались. Похоже, эти двое, коих я жизни лишил, были здесь за главных, а тут заявился еще один, который оказался круче. Плохо, если усну, а они мне – ножом по шее. При аресте не обыскивали; с меня сняли пояс саблей и ножом, а про кистень в рукаве никто и не подумал. Думаю, и остальных не досматривали.
Чтобы себя обезопасить от сюрпризов, я приказал всем построиться, обыскал каждого. Сидевшие в узилище поняли досмотр посвоему – отдавали мне кольца, деньги. Для них было непонятно – почему я им все это сразу и возвращаю.
Я нашел пару кастетов и один нож. Выбросил все это через решетку. Хоть спать спокойнее буду. Никто не оспаривал, все сидели молча. Видимо, меня боялись. Ну и пусть, начхать. Меньше приставать будут, наглядный урок на глазах произошел.
А пока надо выспаться, завтра трезвая голова нужна. Я улегся на солому и уснул.
Утром загремела дверь, внесли ведро с водой и кружку. Узники напились, а ближе к полдню всех увели из поруба. Всех, кроме меня.
Почему меня не отвели на суд? Мучила неизвестность, и я беспокоился за Лену. Толпа неуправляема, сочтут за полюбовницу лазутчика татарского – запросто забьют камнями.
Видимо, суд закончился, дошла очередь до меня. Заскрипела дверь, заглянул дружинник.
– Выходи!
Во дворе бросилась в глаза виселица. Свежая, из ошкуренных бревен – вчера ее еще не было. А на ней – мои сокамерники болтаются в веревочных петлях. По спине пробежал холодок. Но меня вели не на суд, а в избу воеводы.
Войдя, я поздоровался. Никто не ответил. Плохой признак. За столом сидел воевода, рядом толпились знакомые и не знакомые мне люди. Мужик из вчерашней толпы подтвердил, что стрелял в меня, и был я татарском халате и шлеме. И в достоверность своих слов перекрестился и поцеловал крест. Потом заслушали Михаила с забинтованной рукой, пушкаря Федора. Дошли до трех дней, когда меня никто не видел. Я рассказал о схватке с татарами, освобождении русских из плена, о еще одном бое, о том, как вывел людей с ушкуями Ивана Крякутного.
– И где же Иван?
– Людей и ушкуи в Муром увел, дожидается снятия осады.
– Ну что ж, подождем, когда вернется. И еще вопрос – как уходил из крепости и как возвращался?
– То секретный разговор, воевода.
– Говори, у меня от дружинников секретов нет.
– Слышал ли ты, Хабар, о ходе тайном? Воевода выпучил глаза.
– Помолчи! Все – вон из избы. Дождавшись, пока все выйдут, спросил:
– Откуда про ход знаешь?
– Невеста моя, Лена – она рассказала. Ход еще отец ее строил.
– По ходу, не зная секретов ловушек, никто пройти не сможет.
– Ято смог – вот он, живой, перед тобой стою.
– Неужель сам догадался?
– Коечто Елена подсказала, чтото – сам: палкой впереди себя щупал, через проволоку переступал.
Воевода помолчал.
– Есть там проволока, и яма волчья с кольями есть, похоже – правду говоришь. Придется погодить тебя вешать, хотя место одно на виселице оставили. Жду седмицу: не появится Иван, не подтвердит слова твои – быть тебе повешенным. Эй, дружина, в поруб его!
Меня увели. Что ж, не повесили сегодня – уже хорошо, есть время самому какието шаги предпринять.
В порубе я был один, никто не мешал. Улегшись на солому, стал размышлять. Сейчас мне могут помочь Иван и женщины, которых я вызволил из татарского плена. Такое количество свидетелей никому не опровергнуть. Только далеко Иван, и еще – по прибытии в Нижний женщины с ушкуев разойдутся по родным местам – в деревни, в город. Пойди собери их потом. Единственное – попробовать ночью войти в сон к Ивану, внушив ему, чтобы он как можно быстрее в Нижний возвращался.
Время до вечера тянулось медленно. Есть хотелось ужасно. Вчера хоть кусок хлеба с салом съел, а сейчас только воды попил. В животе урчало. Если меня будут морить голодом, то судить и вешать не придется – некого будет.
Видно, Господь принял мои молитвы. За окном раздался шорох, за решетку окна ухватились две руки – явно женские, показалось лицо – Елена! Я радостно подскочил к окну, погладил ее руки.
– Здравствуй, любимая!
– И ты здоров будь, Юра. Как ты тут?
– Сижу – что мне еще остается?
– Я покушать принесла немного, что смогла, собрала. Извини, денег больше нет.
– И на том спасибо. – Я принял из ее рук узелок. – Ты где сейчас живешь – домто твой сгорел.
– У соседей – приютили добрые люди, там меня найти можно. Я каждый день приходить буду. Ты прости меня.
– За что?
– Я виновата, что ход подземный, тайный показала.
– А как бы мы тогда в крепость проникли? Нет, вины