Атаман. Гексалогия

Кучецкой.
Я помог ему подняться в седло, взял повод его лошади, сам сел на свою лошадь, и мы поехали.
Лошади шли спокойно, я их не подгонял. Дороги толком не видно, да и как гнать, если Федор может не удержаться в седле. Нам бы сейчас до любой деревеньки добраться, светильник зажечь, рану у Федора осмотреть. Жгут – в данном случае веревку – нельзя держать больше двух часов, рука омертветь может.
Деревня показалась через час пути, когда на востоке уже стало светлеть. Рассвет близок.
Добравшись до крайней избы, я постучал в ворота. Долго не было слышно никакого движения, затем открылась дверь, и крестьянин с порога прокричал:
– Кого тут ночью нечистая носит?
– Эй, холоп, здесь боярин раненый. Прими лошадей, да в избу проводи, надо помочь.
– Ах ты, беда какая! – Селянин бросился открывать ворота.
Заведя лошадей, я помог Федору спуститься на землю. Он уже сильно ослаб – стоял на ногах с трудом, его качало.
– Мешок не забудь, – прохрипел он.
– Не забуду, Федя, не забуду.
Я помог ему зайти в избу, а фактически – затащил на себе, усадил на лавку. Сам же – бегом во двор, схватил мешок с бумагами и – снова в избу.
Федор уже лежал на лавке в беспамятстве.
– Света дай! – прокричал я хозяину.
– Сейчас, сейчас!
Он засуетился, зажег сначала лучину от лампадки перед иконой, а потом уже – масляный светильник.
Я ножом взрезал рукав кафтана. Твою мать! Пуля попала в плечо и, помоему, задела плечевую кость, зацепив какойто сосуд. Кровь уже запеклась сгустками, в данный момент не кровило, но стоило мне отпустить веревку, что я использовал вместо жгута, она заструилась вновь.
Черт! Как не вовремя! И инструментов никаких нет. Я же ратником здесь был – не лекарем.
– Так, давай иголку с нитками, да попрочней, не гнилых. Перевар есть?
– Есть.
– Неси быстрее, да тряпок чистых поболе прихвати. А потом найди мне две ровные палочки с локоть длиной.
Ждать пришлось недолго. Селянин принес иголку, нити и кувшин с переваром – мутной жидкостью с сильным запахом сивухи.
Я щедро полил ею рану, плеснул себе на руки, достал нож из ножен и прокалил его острие и иглу на огне светильника. Огонь – лучший стерилизатор, такой способ применялся еще в древнем Риме.
Вздохнул тяжко – свет скудный, инструментов нет – как не опечалиться – и ножом разрезал кожу. Теперь я увидел все страшные последствия выстрела ляха: мышцы разорваны, месиво
из
костных отломков, крови и кусочков свинца.
Федор застонал, дернул рукой.
– Тихо, тихо, Федя, потерпи!
Мне удалось найти расплющенную пулю, подцепить кончиком ножа и удалить ее из раны. Небольшая артерия кровила, и я, поддев ее иглой, перевязал ниткой. В моем времени, в современных условиях, меня за такую работу лишили бы диплома.
Соединив мышцы, я сшил их, а на кожу наложил швы, но не стягивал ее и узлы не вязал. Такие раны, если их ушить, будут гноиться, а ежели оставить свободный отток для экссудата и гноя, заживают быстрее.
Перемотав предплечье чистыми холстинами, я приложил к руке поданные крестьянином палочки и примотал их, сделав своеобразную шину из подручных материалов.
Все! Я сделал то, что было возможно в этих условиях.
Вымыв руки, я уселся на лавку передохнуть. Полежать бы, да нельзя.
– Вот что, хозяин, давай перенесем боярина на постель.
– Жена у меня там.
– Пусть на лавке пока поспит, – грубо ответил я.
Хозяин согнал с постели жену.
Мы вдвоем с хозяином еле перетащили тяжеленного Федора. Уложив, сняли с него кафтан и сапоги. Стряпчий был в беспамятстве.
– Ну, Федор, ты свое дело сделал, теперь лежи, выздоравливай.
Хоть и не слышал – не мог слышать меня Федор, но мне хотелось както его приободрить, чтобы он понял – не бросил я его в тяжелую минуту.
– Вот что, хозяин – зватьто тебя как?
– Антоном.
– Бери, Антон, любую из лошадей, на которых мы приехали, да скачи до своего боярина – пусть пулей летит сюда.
– Рано же еще, он меня и слушать не станет, а то еще хуже – выпороть велит.
– Тогда передай ему, что если он с рассветом не явится, его самого запорят до смерти, и вотчину отберут. Понял?
– Это ты, что ли, запорешь? – хитро прищурился Антон.
– У меня власти такой нет, а вот у него, – я показал на Федора, – есть. Все! Садись на коня, и чтобы я тебя без боярина здесь не видел.
Крестьянин, бурча чтото себе под нос, вышел.
Устал я. Вчера весь день в седле, ночью ляхи выспаться не дали.
Я уселся на лавку, смежил веки.
А проснулся от грубого тычка в бок. Оказалось, я позорно уснул, боком улегся на лавку и проморгал появление боярина.
Я открыл глаза. Рядом со мной стоял толстый и вальяжный боярин – в летах, судя по седым усам и бороде.
–