Атаманский клад

— Упаси бог, если появились подозрения, их нужно немедленно развеять, — согласился Асланбек. — Я слушаю тебя со вниманием.
— Ты как-то интересовался нагрудным знаком петровских времен, купленным одним из моих валютчиков. Спрашивал, кто его взял, кто принес продавать.
— Извини дорогой, я не очень помню, наверное, это было не так важно, — задумался на минуту чеченец, вильнув в сторону серыми глазами. — Я задавал тебе столько вопросов, больше по камешкам, французским брегетам с часами Буре и яйцами Фаберже. А что случилось?
— Почти ничего, если не считать, что валютчика, который выкупил тот знак, замочили в собственной машине.
— Ну, дорогой, в вашей среде это не редкость. А знак был у того менялы?
— Он успел от него избавиться. У него находилось восемь тысяч баксов, которые пропали, не считая еще тех ценностей, которые он прятал в машине.
— Значит, этого валютчика выпасли за доллары. Не понимаю, при чем здесь нагрудный знак?
Дверь открылась, молодая девушка с длинными русыми волосами и в коротком платье, ловко накинула на низкий стол чистую скатерть. Ушла, провожаемая внимательными взглядами обоих чеченцев. В комнату через минуту впорхнула вторая стройная девушка с подносом на вытянутых руках. Быстренько расставив тарелки с холодными закусками и пузатую бутылку коньяка, одернула юбченку, завела за плечо прядь светлых волос, опустила глаза в ожидании дальнейших распоряжений.
— Ты свободна, — мягко разрешил чеченец ей уйти. Обернулся снова к бригадиру. — Так ты решил, что я или мои люди причастны к этому убийству? Почему, из-за моего обычного любопытства? Поясни, пожалуйста.
— Я не решал ничего, ты прекрасно знаешь, кто имеет по закону на это право, — Слонок выразительно посмотрел на собеседника. Он осознавал, что с потрохами продает своих хозяев, с ладоней которых кормится. Но, во первых, осведомлять чеченского лидера о некоторых щекотливых делах бригадир начал едва не с первых минут знакомства с ним. Во вторых, утешал себя мыслью, что у горцев не поднимется на ментов рука. — Вот они вплотную заинтересовались убийством валютчика. Поэтому и спрашиваю, хоть что-нибудь тебе об этом известно?
— Хозяин послал? Понимаю, — подмигнул Асланбек. — Мне сказать нечего, в этом деле ни я, ни мои люди не принимали участия. Ты и он в курсе, на чем мы делаем свой бизнес — камешки, наркотики, фальшивые баксы, от которых твои хозяева тоже имеют определенный процент. А нагрудные знаки и восемь каких-то тысяч долларов, которых лично мне хватит по утру сходить в туалет, нас не интересуют. Я могу только за одну операцию с фальшаком открыть новое казино, не уступающее вот этому. Еще я говорил, что подрывать российскую экономику мы не горим желанием. Мы подрываем экономическую мощь Соединенных Штатов Америки, нанося им урон купюрами, выполненными на прекрасной японской технике, достоинством от пятидесяти до ста долларов, которые распознают с трудом даже навороченные компьютеры.
— Выходит, вы к убийству не причастны, — прервал бригадир красноречивого чеченца, подводя итог разговору. На другой результат он и не рассчитывал, надеялся на то, что горец выдаст себя неосторожным словом, действием или мимикой. Асланбек себя скомпрометировал, например, словоохотливостью, тем, что постарался прошлый интерес выдать за невинное любопытство. Остальное пусть раскручивают службы, которым это положено по долгу. — Хорошо, я так и доложу.
— Правильно сделаешь, а еще передай, что на подходе новая партия фальшака. Толкать мы ее будем по старому договору, но никак не по новому, по которому процент отстежки увеличился, — чеченец вдруг жестко воззрился на Слонка, его лицо превратилось в каменное изваяние. — Мы никогда ни ни кого не работали, это Россия работала на нас. Всегда.
Асланбек постарался затушить огонь ненависти, вспыхнувший было у него внутри. Если бы кто-то додумался в этот момент украсить его голову перьями, то он превратился бы в одного из героев романов Фенимора Купера или Майн Рида. Но в России до подобного додумываться было некому, в Югославии, родственной по духу — да. Там Гойко Митич на время съемок воплощался в аборигена американских прерий, несокрушимого борца за справедливость, за то, чтобы оставаться свободным дитем природы, отвергающим блага цивилизации. Митич этим способствовал возникновению вопроса, извечного во все времена — разве таким кто-то в состоянии что-то доказать?
— Прости, дорогой, ты здесь не при чем, — добавил чеченец. — Алчные менты уже плешь переели, и все им мало.
— Вот на них и отвязывайся, у меня свои проблемы, — недовольно заворочался Слонок. Пробурчал. — Я передам твои пожелания, но толку от них, думаю, не будет. Наступило время, когда все