Атаманский клад

залопотал еще сильнее. В подвале было очень холодно и сухо, наверное, трубы отопления проходили только в квартирах. Помещение было просторным,разделенным на бетонные секции,как под новыми домами,скорее всего в эпоху Хрущева под двухэтажкой находилось бомбоубежище на случай атомной войны, поэтому его приспособили под все автономное. В том числе под компактные обогреватели с двумя забетонированными колодцами для холодной воды. Когда Скирдача волокли сюда, он не уставал вертеть шеей, чтобы зацепиться хоть за соломинку, не дав надежде на освобождение умереть до срока. В тот момент в одном из помещений горел свет, сейчас он был отключен. Из другой секции долго никто не показывался, наконец, шаги по бетонному полу раздались громче, узкий луч карманного фонарика заметался по крупным блокам, расплылся на длинной фигуре Скирдача. Тот затаился.
— Отдыхает, — послышался уверенный голос с кавказским акцентом.
— А что ему еще остается делать, — ответил русский говорок с неприятными нотами, скорее, молодого подлеца, которых развелось из-за перестройки больше требуемого. Парни именно с такими голосами были способны на все. Скирдач невольно подобрал ноги под себя. — Теперь у него было столько времени, сколько он сам отпустил себе.
— У его коллеги одинаково, но к тому мы спешить не будем, — хмыкнул кавказец. — Начнем с этого, который должен знать больше.
— Можно приняться и за его друга, нам какая разница.
— Я говорил Асланбеку, он приказал того пока не трогать. Пусть поспевает.
В другом углу опять заворочался неизвестный, он громко вскрикнул несколько раз подряд, луч от карманного фонарика пришел в движение. Скирдач, воспользовавшись тем, что вновь провалился во тьму, повернул голову и открыл глаза. В белом снопе света корчилась горбатая куча тряпья, словно набросали в угол хлама из одежды, отслужившей срок, а он ожил душой, оставшейся в нем.
— Бомж? — спросил кавказец настороженно.
— Кто его… вроде, пацан. Может, какой наркоша забился издыхать, — хмыкнул русский. — Сейчас проверим.
Он продвинулся к тряпью, включил второй фонарик, постояв немного, ковырнул кучу носком сапога. Хлам резко дернулся, издал протяжный стон.
— Это баба, наверное, бомжиха, изуродованная до потери пульса, — присмотрелся русский. — Или уличная шмара, провинилась в чем, ее тут и опустили.
— Что будем делать? — кавказец смачно сплюнул. — Здесь оставлять ее нельзя, она помешает нам проводить работу.
— А что ты сделаешь, ей кранты, руки с ногами, по моему, вывернуты. Слушай, не подружка ли это Мусы? Помнишь, он избавился от нее неделю назад.
— И оставил под домом, в котором снимал квартиру? Вряд-ли Муса мог так поступить.
— Похожая скотинка, — русский снова ударил по тряпью ногой, куча не отозвалась. Или ничего уже не чувствовала, откликаясь только на внутреннюю боль, или задохнулась от удара. — А запах, я тебе скажу, в канавах с гниющими трупами будет посвежее.
На некоторое время наступила тишина, нарушаемая лишь частыми сплевываниями русского, да невнятными погыкиваниями кавказца. Луч фонарика в руках последнего продолжал обследовать рванье.
— Короче, с ней нужно что-то делать, — повторил кавказец. — Выволакивай пока за стену, потом решим.
— Как за нее браться, когда она уже протухла, говорю тебе, что ей кранты. Лучше тогда заложника перевести на другую сторону.
— Заложник останется здесь, ему в этой секции удобнее, — не согласился кавказец с твердостью в голосе. — Не стесняйся, бери за одежду и волоки.
Русский влез в рукавицы, чертыхнувшись, зацепил за что-то хлам, легко поволок его по бетонному полу. Кавказец, стоя на прежнем пятачке, подсвечивал дорогу до тех пор, пока возчик не завернул за массивные блоки, положенные друг на друга. Затем снова направил свет на Скирдача. Помощник бригадира зажмурил веки, в голове у него роились тысячи мыслей, но настырнее всего выпирала та, от которой от затылка до кончиков пальцев на ногах продирал ядреный мороз. Если два отморозка решили избавиться даже от полумертвой женщины, то больше ни от кого ждать милости не следовало. Значит, пришел конец и ему, Скирдачу, потомственному казаку. Кавказец, между тем, перемялся с ноги на ногу, не решаясь подходить ближе и не сдергивая луча с притихшего тела. За блоками раздался глухой стук, переросший в возглас, короткий и пронзительный. Его прервали два тупых удара, последовавшие один за другим. Луч от фонарика дернулся было к проходу, и снова замер на одной точке. Через пару минут послышались неторопливые шаги.
— Ты что с ней сотворил? — кавказец обернулся назад.
— Ты сам сказал, что с ней надо было что-то делать, да и зачем нам лишний свидетель, — хохотнул русский как-то