Атаманский клад

выскочить на улицу и замести следы между домов. Если прикинуть, что садисты догонят его во дворе, то он и там никому не будет нужен. В Ростове-папе неукоснительно соблюдался один закон — паталогическое невмешательство в чужие разборки. Только сейчас до него докатилось, что жители якобы вольного города существуют в бесправном замкнутом пространстве. Казак, гулко сглотнув, сморгнул ресницами, скрутил нервы в поводья и натянул их. Смерть бывает красна не только на людях, можно красиво умереть и для себя.
— Вот, сука, уполз…
Луч фонарика вырвался из-за угла, пока далекого, уперся в противоположную бетонную стену. Скирдач придавил левой клешней к железке большой палец на правой руке, он ничего не чувствовал, но знал, что ржавая пластинка из захвата до срока не выскочит.
— Куда уползет это животное, забился, наверное, в какую щель, — промяокал чеченец озадаченно.
— И здесь нету, а под труп забраться он не мог.., — отморозки перешли в другую комнату. — Слушай, а мы проверяли решетки на вентиляционных окнах?
— А ты до них дотянешься? К тому же, их танком не выломаешь.
— Вдруг какая прогнила, а эта падаль нашла подставку. Я видел вон в том углу ржавое ведро.
— В каком углу?
— Опа! Его уже нету…
Лучи от фонариков стали быстро приближаться, как только из-за угла показался силуэт человека, Скирдач легко вскинул руки, до этого неподъемные, ударил наотмаш в район предполагаемого глаза бандита. Почувствовал, что жестянка воткнулась во что-то твердое, отбросив неизвестного назад. Один из бандитов, глухо вскрикнув, бросился за перегородку, второй вильнул лучом во все стороны. Казак ударил в темное лицо и его,пожалел, что вряд ли удалось содрать с уклонившегося лба хотя бы кожу. И тут-же понял, что собственное тело едва не насквозь проткнули ножом, лезвие мягко вошло в грудь, как в тюк с материей, не зацепив ребер, оставив после себя комок, набухающий болью.Последовал еще удар, затем еще,Скирдач продолжал тянуться к противнику, силясь нанести хоть шрам, хоть царапину. Пусть даже заставить усраться от страха, чтобы получить самому облегчение от смерти, принявшейся выжимать из него жизненные соки. Он осознал, что дама эта беспощадна,как жизнь при рождении на свет. Пришел срок — все. А темный силуэт продолжал наносить удары, как робот на ткацкой фабрике, приставленный людьми протыкать в джинсовой ткани дырки для заклепок. Молча, механически. Затем он отскочил на расстояние, готовый к бегству, осветил фигуру казака дергающимся лучом, и ударил с ненавистью ногой в продырявленную им грудь. Когда Скирдач распластался на полу, смахнул рукавом пальто пот, обильно смочивший лоб, поддернул слюну с соплями, украсившие пузырями ноздри с уголками вздрагивающих губ. Казак успел улыбнуться мысли, убегающей от него, что страшно было не только ему, но и этому зверенышу, возомнившему себя равным с цивилизованными людьми. Там, на небесах, поджидающих его, он не собирался спорить о том, что представлял из себя отбросы общества. Не думал оправдываться обстоятельствами, сложившимися не так. Но этот зверь человеком никогда не был, и не будет по одной причине — он еще не научился прощать. А казак, бывало, прощал, чаще, чем следовало по законам, неписанным для беспредельщиков.
— Поганый гяур!.. — чеченец продолжал брызгать выделениями, не замечая, что на его узком лбу все же выступила полоска крови. — Неверная тварь, на кого ты хотел поднять руку? Я заколочу тебя живого в бетон, ты прогрызешь его до земли и сам выкопаешь себе могилу. Прямо на этом месте.
— Сделай это, я прошу тебя…, — подвывал сзади русский садист, которому казак сумел сорвать с левого глаза волосатую бровь с приличным куском мяса. Он притрагивался к ней окровавленными руками, опасаясь придавливать, думая, что Скирдач проткнул ему заодно с бровью глазное яблоко. Потом выхватил из кожаной куртки пистолет “Макарова”, попытался снять с предохранителя, но кровь обильно проливалась на веки, а мокрые пальцы скользили по металлу. — Дай, я сам умолочу его, я вышибу ему моргала…
— Он уже издыхает, — чеченец искал выхода для ненависти, и не мог найти. Животные страсти перекосили черты грубого лица, сотворив из него потустороннюю маску прислужника дьявола. — Но я не дам ему умереть человеческой смертью, он подохнет как паршивый баран.
Чеченец оттолкнул друга, выскочившего вперед, опустился на колени перед умирающим казаком. Подсветив себе фонариком, руками деловито пробежался по горлу, словно прощупывал, в каком месте удобнее будет резать, чтобы нож не наткнулся ненароком на твердое препятствие, чтобы работу не пришлось повторять заново. Для мужчины из их рода это посчиталось бы позором. Чеченец, как бы обозначив твердыми ногтями путь