Работа скупщика золота и валюты на рынке Ростова занятие хлопотное — то бандиты наедут, то менты облаву устроят. Но хлопот иной раз может прибавиться. Когда валютчику Коце дремучий колхозник предложил кольцо с бриллиантовым вензелем и полный бант Георгиевских крестов, стало ясно, что крестьянин откопал клад.
Авторы: Иванов-Милюхин Юрий Захарович
и воспользовался меняла, не шмонавшийся вначале. Ему почудилось, что они елозили по знаменитой Нахаловке, беспредельного района со дня основания города Ростова-на-Дону, хаотично застроенного частными домами. Потом последовал удар в челюсть и провал. Очнулся Сорока на бетонном полу, мокром от воды, текущей из труб, одна рука была свободной, он провел ею по лицу и сразу отдернул. Под пальцами вместо бровей, носа и губ заслякало липкое месиво. Значит, молотили без сожаления, а это верный признак того, что валютчик ни к чему беспредельщикам, и нужно готовиться к самому худшему. Сорока, вспомнив о сотовом телефоне, зашарил по карманам, они оказались вывернутыми наизнанку.Ни ключей от квартиры с машиной, ни записных книжек, ни мелких денег. Барсетки возле бока с крупной суммой валюты, капусты, с золотым ломом больше сотни граммов, с изделиями из него, тоже не нашлось. Спину сводило ноющей болью, по ногам будто потопталось стадо слонов, Сорока попробовал добраться по горячей трубе до сипящих звуков, это ему удалось с большим трудом. Маленький фонтанчик бил из второй трубы с холодной водой, проложенной намного выше первой. Влага, ржавая и едкая на вкус, освежила немного полость рта и усохшее горло, он собрал ее рукой сколько сумел, смочил разбитое лицо. Вспомнил вдруг, что в сапоге с высоким голенищем, задернутым брючиной, должен быть охотничий нож. Он по крестьянской привычке засовывал такой же нож за голенище сапога, когда приходилось перед зимними праздниками ходить по дворам и резать свиней и овец. Было удобно, почесав животину и заставив ее расслабиться, выхватить клинок за удобную рукоятку и всадить его в мягкое живое тело, ощущая, как собирается оно стремительно в одну точку, как принимается трепетать на конце стального жала каждой жилочкой. Так и держать, неторопливо проворачивая, пока внутри не умрет сама жизнь.Сорока пошарил пальцами по брючине, нащупал рукоятку, сделанную из оленьего рога, улыбнулся, откинувшись на трубы. Одного он сумеет забрать с собой, а там как господь решит. А пока не грех бы освободиться от стального браслета, успевшего надавить запястье до онемения всей кисти. Хорошо еще, что верхняя его половина нагревается не очень, не распространяясь на нижнюю, хотя сам браслет трогать бесполезно,но может сгнила труба,к которой он прикован.Ее надо поковырять острием, нашарить слабое место, тогда останется одна проблема — лишь бы хватило времени, остальные заботы осыпались бы как осенние листья.Сорока чутко прислушался, ни звука, ни шороха, или дом был нежилой, или наступила глубокая ночь и жители спали. Выдернув нож из-за голенища, он потыкал по поверхности трубы, острие не входило в слой краски, оно скользило, та перемешалась, наверное, со ржавчиной, образовав крепкий защитный слой, но работать надо, иначе отдыхать придется на том свете. Валютчик снова и снова, перевернув на живот непослушное тело, пробовал на крепость трубу, проложенную еще хрущевскими, скорее всего, сантехниками.
Прошло больше часа, Сорока за это время успел проковырять небольшое отверстие сверху трехдюймовой трубы, из которого принялась с сипением бить горячая вода. Почти кипяток. Это могло означать лишь то, что в доме жили люди. Он перестал чувствовать руку до локтя и пальцы, промочился насквозь сам, но с упорством обреченного долбил и долбил в одно место, до тех пор, пока не понял, что из затеи не выйдет ровным счетом ничего. Труба прогнила действительно, но только там, где на нее капало с других труб, притрушиваясь мельчайшей пылью. Снизу она оставалась новой. Сорока вдруг осознал, что сам ускорил свой конец, фонтан заработал таким широким веером, что спрятаться от кипятка было практически невозможно. Если никто не заглянет в подвал, он медленно сварится, или просто сопреет, а если отключат горячую воду, заледенеет — по низу бетонного пола гуляли сквозняки. Валютчик осторожно погладил плоское лезвие ножа, странная улыбка раздвинула его губы.
Время тянулось медленно, а может,остановилось вообще. Никто не тревожил тишину подвального помещения, кроме сипения горячей воды из отверстия сверху, вызывавшего теперь бессильную ненависть. Сорока понял по своим биологическим часам внутри тела, что прошло больше одного дня, потом пространства и расстояния, а вместе с ними временные пояса, окончательно смешались, на голову опустилась бесконечность. Лужа, образовавшаяся на холодном полу, растеклась, напитала водой низ полушубка, теплые плотные брюки,забралась в зимние сапоги. Успела подморозиться. А сверху валютчика поливали раскаленные брызги, промокли насквозь шапка, полушубок, свитер с рубашкой, они исходили густым паром, забивавшим ноздри и горло. Сорока изредка приходил в себя, принимался с остервенением
