Бабочка

все от боли и тоски в узел сворачивается, а ты вынужден о других думать, дела решать, обеспечивать стабильность, да еще и работникам своим внушать уверенность, что все нормально и запланировано. Много чего поняла за последние дни и ночи, особенно, когда пошла с Костей к поверенному, чтобы хоть немного в ситуации с делами любимого разобраться. Никогда до этого не думала. А тут… Как прозрение, наверное. Не особо приятное для самой себя. Потому что задумалась о том, как жила. Осознала (причем, подозреваю, что до сих пор не в полном объеме), сколько Сережа всегда на себе тянул, не позволяя ничему омрачать моего существования, отводя любые “тучи” с моего небосклона, лишь бы я ни о чем не беспокоилась.

Я стыд испытывала. До сих пор. Не знаю… Нет, знаю, он этого не хотел бы. И не считал, что мне или ему стоило бы вести себя иначе. Но мне моя мама вспомнилась. И та жизнь, для которой меня готовили. Выходит, хоть и считала я раньше, что буду вести себя иначе, а именно так и вела себя, как мама говорила? И даже если Сергей не возражал, меня совесть замучила. И противно в какой-то момент стало — за саму себя. За свою детскую наивность, которую уже можно было назвать и глупостью. Пустотой… Ведь хотела быть для него, если не опорой, но поддержкой. Облегчить все то, чем жил Сергей. Дать столько же, сколько он мне давал…

Многое поняла я за это время. Не особо приятное и простое и о себе, и о Сереже. Нет, ни на грамм не стала любить его меньше. Даже больше, наоборот. Просто осмысленней. И обдумывать теперь прекратить не могла, анализировать все то, что могла бы сделать для него, а не делала… И безумно, ошалело боялась, что не успею теперь сделать. И тут же начинала давить этот страх в себе, заставляя верить, отвергая сомнения, из последних сил вытягивая на поверхность души свою веру в любимого.

Сработало же!

Он сидел рядом. А я губы кусала, чтобы и не начать рыдать. Смотрела на него, как на чудо неземное. И обожала. Воздухом захлебывалась от радости, счастья и любви к Сереже. И молчала, чтобы в голос не зареветь.

Только прижалась лбом к плечу Сергея, и все. Лишними были слова, по-настоящему не нужными. Я почему-то точно знала: что ни скажи, все будет пустым и ненастоящим против этого касания рук, кожи к коже, взглядов. Не знаю почему раньше так остро не ощущала. А сейчас: хорошо все вроде бы, а мне даже больно от этого ощущения в груди, и выть хочется, хоть я и счастлива.

Но и эти эмоции старалась сдержать. Глупо будет, если разревусь. Сергей точно начнет волноваться. А я этого меньше всего хотела. Смотрела на него и понимала, что и без того любимый вынес за эти дни предостаточно. Даже не знаю, вроде бы улыбка у любимого просто сияющая, и глаза, горели, казалось. И, вообще, от него словно веяло каким-то таким непривычным пониманием, каким-то ощущением свободы, что ли. Будто все может: даже взлететь, если захочет. Но при этом всем, я видела и словно запавшие глаза, окруженные тенями, чего не было, когда Сережа уезжал; и черты лица любимого стали более резкими, острыми, очерченными и злыми… Правда, это становилось заметно лишь тогда, когда он смотрел в сторону. А стоило Сереже повернуться ко мне, и та самая улыбка, от которой уже у меня все в груди распирало от счастья, сияющий взгляд — затмевали остальное. Все это заставляло молчать и не спрашивать об остальном. Знала, что все равно не расскажет больше уже озвученного. Да и надо ли оно мне? Главное, что теперь Сережа здесь, рядом.

И рассказать так много хотелось: как боялась за него, как ждала, о той прострации, что без него ощущала. И еще о том, как пыталась разобраться во всех его делах и заботах — наших, по сути, но которые Сережа всегда лишь на себя взваливал.

Но я не торопилась. И это сейчас было лишним. Ничего не имело такого значения, как взгляды, которые мы едва развести могли, чтобы Сережа нормально машину вел. Еле до дома доехали. И в квартиру не зашли, ввалились. Не могли оторваться друг от друга: он меня к себе прижимал, а я Сергея на себя тянула. Со смехом, в котором у меня, если честно, все невыплаканные слезы звенели (а Сережа это слышал, видела по его темнеющим глазам), завалились на диван в гостиной. И все, двигаться с места больше не хотелось. Ни ему, ни мне. Вцепились друг в друга, как сумасшедшие. Ну я, во всяком случае, так. Сережа меня, как всегда, очень бережно обнимал. Но крепко-крепко. И провалялись так до самых сумерек, кажется. Почти не двигаясь. Запутавшись руками и ногами, глядя друг на друга. То смеясь, то пряча свои эмоции, которые оба в этом расставании чувствовали. Целовались. Как-то разорвано что-то рассказать друг другу пытались. То он, то я начинали говорить, и через два слова умолкали, снова тянулись к губам другого, к глазам, к коже. И опять что-то обсуждали. Пока, наконец, не решили, что