Бабочка

то, что уходя на зону, я оставлял семье деньги, которые мне за все это дали. Таких денег никакой студент и на трех работах не заколотил бы.

На эти деньги и сыграли свадьбу брату. А потом он меня и «порадовал» новостью о племяннице.

Ну, я не то чтобы прыгал до потолка. И близко нет. И не мог понять, с какой придури Сашка так этим хвалится, если женился в восемнадцать, когда жизнь только начинается, и столько вариантов? Ну, короче, ладно, женился, чего уже. Отцом стал. От армии его батя снова-таки за оставленные мной деньги отмазал. Вот и жили они с Динкой, дочкой и с нашими родителями в трешке.

Люди, которых я прикрывал, обо мне и своем слове не забыли, да и на зоне я завел пару полезных связей. Так что, как и обещали, через полтора года меня выпустили. И вот я выхожу из плацкарта на вокзале родного города: уставший и голодный как собака, злой на долбанных дачников, которые шесть часов пихали мне в лицо то какие-то саженцы, то черенки лопат и грабель, и тут же попадаю в объятия брата.

Он был в курсе того, за что и как я сел. И даже благодарил за деньги. Да и родители знали, но от этого не больше одобряли мой выбор. Ну, в общем, приехал меня Сашка встречать на старом «москвиче» бати. С бутербродами и термосом с чаем. А по дороге, не в службу, а в дружбу, упросил меня на два часа свалить в парк, погулять с племянницей, типа. Потому как приехал я на день раньше, и родители еще на даче. А у них с Динкой после родов еще не было такого шанса нормально… оттянуться. Учитывая то, что у меня девки полтора года не было, такая просьба казалась откровенным издевательством. И все-таки я молча кивнул, потому что не видел в глазах брата поддевки или сарказма, только все ту же наивность и восторженность, как и когда уходил на зону. Вот так вместо нормального душа, обеда и сна, а может и чего-то более приятного после всего этого, если бы у меня нашлись силы выйти куда-то, я оказался у дверей родного дома с термосом чая, тремя бутербродами с маслом, варенкой и сыром, и коляской. С ног до головы смеренный таким подозрительным и презрительным взглядом Динки, словно она очень хотела меня оплевать, а не доверить дочку. Но видно и ее допекло отсутствие нормальной супружеской жизни. Кивнув, она выдавила из себя: «Света покормлена». Очень тихо, очевидно, опасаясь разбудить ребенка. А потом захлопнула двери перед моим носом. Спасибо, хоть вещи забрали.

Ну: «добро пожаловать домой, дорогой брат», как говорится.

Честно, начиная заводиться, я вцепился зубами в первый бутерброд и с такой злобой хлебнул чая, что обжег губы. Матюкнулся, распугивая своим злобным видом мамаш на скамейках парка, куда успел добраться. Глотнул еще чая и наконец-то заглянул в коляску, которую мне так щедро всучи… «доверили». По правде сказать, до этого я ни разу не смотрел за детьми, и даже подивился уверенности брата в том, что без проблем с таким справлюсь. Но как-то обошлось. Может, настроение у моей племянницы было хорошее, а может еще чего – звезды как-то по особому встали, например.

Ну, в общем, глянул я внутрь. Девчонка, а как-то сразу было видно, что это – девочка, не спала, как ни странно. Лежала себе в коляске, вертелась с боку на бок тихонько, не издавая ни звука. И разглядывала чернющими глазенками то свои ручки, то небо над коляской. И делала это настолько для меня странно и непонятно (ну, так пялилась на свои крохотуличные пальчики, так чего-то в синем майском небе высматривала), что я даже про чай забыл. Уставился на нее и пялился во все глаза, пытаясь понять, чего это за зверь такой – дочка Сашки?

И вот тут ей на нос села бабочка. Пестрая такая, с большими ярко-желтыми крыльями, на которых были разбросаны и синие, и коричневые, и еще хрен знает какие, цветастые точки.

Я решил, что все, кранты, сейчас такой ор поднимется, что сбегутся все вокруг, даже менты, проверять, не выкрал ли вчерашний зэк ребенка. А я даже не знаю, как ее успокоить. Но Светка вместо этого скосила свои глазенки так, что как только их не вывихнула, уставившись на эту бабочку. И засмеялась.

Бабочка вспорхнула. Но я уже не следил за насекомым.

Я никогда раньше не слышал, как смеются такие дети. Ну, маленькие, в смысле. А в последние восемнадцать месяцев, вообще, слышал мало приятного. И меня так проняло этим смехом ни с того, ни с сего. Так торкнуло, что даже злость и раздражение на этих «кроликов» – Сашку с Динкой – ушли. И что-то давящее, что надежно обосновалось за грудиной на зоне, отпустило. Блин, в тот момент я даже про собственные полтора года воздержания забыл. Расслабился, уселся на скамейку довольный, как слон. И просто рассматривал Бабочку (с того момента я не мог называть ее иначе, только так): чего она делает, как хмурит свои бровки, как тащит пальцы в рот, а потом с удивлением рассматривает длинные