Они познакомились когда ей только исполнилось восемь месяцев, а он вернулся домой после срока. Она его боготворит и советуется о том, что нравится мальчикам, а он называет ее «Бабочкой», обожает, когда она улыбается и строит для нее комнату в каждом своем доме. Хотя до семнадцати лет она никогда у него не останавливалась. А еще — он ее дядя… Во всяком случае, так официально считается.
Авторы: Горовая Ольга Вадимовна
Просто окончательно. Не узнал Бабочку. Капец. Совсем плохой стал. От усталости, видимо.
Только, хрен бы ее и Сашка сейчас, наверное, узнал. Или Динка. А может, я просто пытался оклематься, лихорадочно хватаясь за такие отмазки и мысли. Потому что вдруг понял, что попал. Попал так, как еще ни разу в жизни.
Эта девушка, лежащая сейчас поверх одеяла на моей кровати, меньше всего походила на Бабочку, которая жевала мои пальцы, когда у нее резались зубки, или на ту девчонку, что висла у меня на шее каждый раз, стоило приехать в гости. Эта была молодая девушка. Красивая. Очень красивая, чего я раньше как-то не замечал. Не просто милая и симпатичная. У нее были обалденные ноги, которые ни фига не скрывал распахнутый махровый банный халат. Чуть худоватые плечи, тонкость косточек которых почему-то подчеркивала лямка майки, натянутой на голое тело. И такая грудь (которую эта майки вообще не скрывала, уж поверьте мне), что у меня перекрыло горло.
Об остальной реакции собственного тела я даже думать не желал. Все еще стоял и пялился на пухлые, почему-то грустно закушенные губы и чуть подрагивающие во сне ресницы Бабочки. На влажные волосы, которые длинными темными прядями рассыпались по этим худым плечам. На сиреневое ухо старого плюшевого зайца, которому посчастливилось оказаться прижатым к этой груди.
Смотрел и не мог понять: какого хера? Когда она стала такой? Я же только утром ее в школу проводил? И ничего такого не заметил. В какой момент она вдруг стала настолько красивой уже не девчонкой, а молодой девушкой, что из меня дух выбило? Смотрел и не мог найти ни одного толкового объяснения ни этому, ни своей реакции на Бабочку.
На автомате щелкнув предохранителем, возвращая его на место, я попятился назад, почему-то продолжая чувствовать себя так, словно у кого-то на прицеле. Тихо прикрыл двери, а потом – пошел в свой кабинет, уже мало заботясь о тишине и сокрытии своего присутствия.
Сказать, что я был сбит с толку и дезориентирован – не значило бы ничего.
Весь мой мир и вся моя вселенная вдруг перевернулись вверх тормашками. А девочка, которая всегда была моим личным маленьким божеством, вдруг превратилась в красавицу, которую я внезапно захотел с бешеной силой. И это понимание разрывало мой разум на части.
Захлопнув двери кабинета ногой, я с порога свернул к мини-бару, и уже с бокалом, полным виски, вытащил сигару из коробки на столе. Отпил. Посмотрел еще раз на сигару. Бросил, и поперся на кухню, где управляющая держала запас сигарет для моих пацанов. Ни разу за последние тринадцать лет я не испытывал такой потребности закурить. Даже тогда, в день гибели Сашки.
Блин. Прости, брат.
Мне было реально стыдно и противно за свою реакцию, но я не мог прогнать из разума картины, казалось, впечатавшиеся в мои глаза, словно их выжгло на сетчатке. Затянулся сигаретой так, что в виске застучало, а все никак оклематься не мог. Я еще отхлебнул вискаря. Сразу пол бокала. Так, что поперхнулся, всю горлянку спиртом обжег. Но наплевал на это, еще раз затянувшись сигаретой. И только теперь, медленно пошел назад в кабинет, прихватив с собой всю пачку курева.
Я никогда… Никогда в жизни не смотрел на Свету так. Она была девочкой, которую я холил, оберегал, лелеял, ради счастья и веселья которой я готов был сделать что угодно, даже терпеть жадность Динки и тянуть Сашку. Лишь бы Света верила, что у нее самая счастливая и дружная семья, лишь бы им не приходилось ни о чем думать и грузиться проблемами, обеспечивая счастливое детство этой Бабочке.
Я всегда знал, что люблю ее. Просто люблю. Ну, как племянницу, наверное. Больше, чем любил родителей или Сашку, однозначно. Но они же и не были такими маленькими, беззащитными, нуждающимися во мне.
Впервые сомнения в моей душе появились, когда родился Лешка. Вот тогда я осознал всю разницу. Нет, я любил племянника, мне хотелось его порадовать, и я гордился его достижениями и успехами. Но… мое отношение к нему уместилось бы в одной сотой или даже тысячной того обожания, которое вызывала Света в моей душе. И все-таки, я не был хреновым педофилом. Никогда, ни разу за эти семнадцать лет у меня не мелькнуло ни одной мысли, оскверняющей эту девочку или наши отношения. Никогда!
Да, я стал реже появляться у них, сведя наше общение к разговорам, потому что боялся обидеть Лешку пониманием того, что его сестра – моя любимица. Я не хотел мозолить глаза Сашке и своей матери, вцепившейся в идею, что я пытаюсь сместить ее сына с пьедестала в сердце Светы, что тот бульдог в кость. Это все было, да. Но я никогда не рассматривал ее как объект сексуального желания. Я не думал о Бабочке, не заводился, видя ее фото или вспоминая наши разговоры.
Единственный раз, когда я завелся,
