Бабочка

на мои плечи, и уперлась своими локтями в матрас, отпустив меня. Без ощущения ее рук на моем теле отвращение к себе стало еще сильнее. Я перекатился на бок, освободившись от захвата ее ног, и сел около Бабочки, уставившись на руки, которые сцепил перед лицом. И откашлялся, когда понял, что горло перекрыло напрочь:

— Нам надо вызвать врача, чтобы осмотрел твой порез. Сейчас в ванной отмокнешь, а я пока с чаем решу, и врача вызову, — голос все равно был низким и грубым, как рашпиль. – Они еще… еще что-то с тобой сделали, Бабочка? – выдавил я из себя, подозревая, что Малый мог ее долго бить.

Не поворачивался. Не был уверен, что выдержу, что удержусь, если гляну на нее.

Но вместо ожидаемой реакции дальше начался полный абсурд.

— Сережа, — ага, будто бы моя Бабочка собиралась позволить мне спрыгнуть с темы. Размечтался. Ее руки скользнули по моей спине. И всем телом Света вдруг прильнуло ко мне. Подбородок уперся в мое плечо. – Я не понимаю, — несмотря на настойчивое объятие, растерянность из ее голоса никуда не ушла, стала сильнее. – Тебе неприятно? Ты думаешь, они … думаешь, они меня насиловали? И поэтому… Тебе противно? Что я? Они не трогали, правда, только ударили и…- принялась объяснять Света.

Приехали. Полный аут. Такого развития ее мыслей я не мог предугадать.

— Чего?! – рявкнул я. Мысленно долбанул себя по лбу, и сбавил напор на два оборота. – Бабочка, ты каким местом думаешь?! Ты что говоришь такое? Слушай, большей пурги я от тебя за всю жизнь не слышал!

Не совсем уверенный, что поступаю верно, я все же повернулся к ней и обнял Свету, убеждая самого себя, что не зарывался лицом в ее волосы, не прижимался к ее плечу. Это так вышло просто, она так села, случайно задев меня…

А кожа до сих пор холодная и покрыта пупырышками. Надо быстро согревать. Более традиционными и безопасными методами, чем я использовал пока.

— Я за твое здоровье переживаю, а ты чушь всякую выдумываешь! – Мои руки крепко держали ее за плечи и пояс. – И даже если бы эти уроды… Если бы они… — у меня язык не поворачивался такое произнести. Это было кощунством для меня, что с ней могло б случиться такое. По моей вине. – Ты – всегда будешь неповторимой, идеальной, самой… Самой… — у меня реально не хватало слов выразить это все, объяснить. – Ты – лучшая, Бабочка. И ни один урод тебя пальцем не тронет. И даже если бы такое случилось – ты… — я прижал ее голову к своему плечу рукой и коснулся губами виска. – Ты самая-самая. Никогда не забывай этого и не выдумывай ничего, — раздраженный собственным, неясно откуда вылезшим косноязычием, рыкнул я.

Света приникла ко мне, словно каждой клеточкой пыталась прилипнуть. И глубоко вздохнула:

— Я тебя очень люблю. Очень-очень. Так боялась, что не успею этого сказать уже…

Так, судя по всему, разговора нам с ней не избежать. Да и потом, мы всегда с ней обо всем откровенно говорили. Возможно, и здесь хватит обходиться недомолвками.

— Бабочка, я знаю, что ты меня любишь, — наступив на горло самому себе, откашлялся я, продолжая ее обнимать и гладить по макушке. – Я же твой дядя. И единственный, кто у тебя остался…

Света застыла у меня в руках. Я почти наяву ощутил, как у нее что-то в голове «щелкнуло», и как упрямо дернулись ее плечи:

— Я люблю тебя по-другому. Не как дядю. Да и мы оба знаем, кто ты мне на самом деле, — вздернув подбородок, твердо заявила мне Света. – И я не маленькая, Сергей. Только что мы с тобой не куличи в песочнице лепили.

Несмотря на всю сложность и тягостность ситуации, мне захотелось ухмыльнуться.

Бабочка моя всегда готова была «с места в карьер» рвануть. Казалось бы: после такой ситуации, после такого стресса – другая бы скукожилась в уголке и выла бы в голос. А Бабочка со мной спорит, и соблазнить пытается.

Правда, понимал я, что и тут не обошлось без передоза адреналина. И возмущение, гнев – такой же способ снять этот передоз, как и рев или секс. Вряд ли она осознавала это, но интуитивно нашла способ выплеснуть эмоции. Я не мог и не собирался ей мешать:

— Бабочка, солнышко мое, — я покрепче обхватил ее голову. – Ты сейчас не совсем реально смотришь на все. То, что случилось, это огромный стресс. Да и до того… — я пытался подобрать слова, чтобы донести до нее все, что не раз уже обдумывал сам. – Я – все, что осталось от твоей семьи, единственный близкий человек, который о тебе заботился. И потому, нормально, что ты переносишь на меня все свои эмоции. Немного додумываешь то, чего нет. Боишься потерять и меня. Потому думаешь, что любишь по-другому, не так, как это было раньше…

Бабочка громко фыркнула. Но я больше обратил внимание на то, как она обхватила себя. И в ее теле снова начала зарождаться крупная дрожь.

— А ты тогда?! – с той же претензией и вызовом,