Бабочка

сейчас начинать. Бог знает, почему и чем, но на каком-то самом основополагающем уровне сознания я точно знала – он никогда не обидит меня, никогда не причинит боли – скорее себе что-то сотворит. Даже сейчас, когда я точно ходила по краю, он взял с тумбочку стакан, налил минералки из бутылки и протянул, очевидно, заметив мое состояние.

Я отпила воды и снова посмотрела на любимого, понимая, что не дождусь ответа. Потому как, так же отчетливо читала в его глазах и другое – Сергей не собирался отвечать на мой вопрос. Зная этого мужчину всю жизнь, я вряд ли ошибалась в своем заключении.

Ладно. Молчание иногда красноречивее любых слов.

— Ясно, — все еще ощущая слабость, хоть температуры вроде и не было, я откинула голову и уткнулась затылком в спинку кровати.

Мне хотелось убедить его, что это не имеет значения. Что я все равно люблю его. И дальше буду любить. Но я еще не забыла, как именно он воспринимает мои признания. Вряд ли Сергей и сейчас расценит их как нечто иное, кроме детской блажи от непонимания жизни и испуга.

А я точно знала, что это не так. Все эти дни я только и делала, что думала. И молчала не потому, что хотела Сергею нервы помотать. И близко нет. Не знаю, как объяснить это, чтоб совсем понятно было – я просто не могла говорить. Ни сил, ни возможности не находила, пока не обдумала все, что знала теперь о своей семье. И все то, на что не обращала внимания раньше: намеки матери, ее «шутки» в сторону дяди, дела папы, о которых мы практически ничего не знали. И такие же заботы Сергея. За эти дни молчания я проанализировала все.

Так что сейчас мои слова были очень даже осознанными.

Сергей приподнял бровь на мое «ясно», столь же красноречивое, как и его молчаливый ответ.

— А папа? – вновь скосив взгляд на любимого, решила попробовать еще раз. – Он тоже был бандитом?

— Нет, — быстро, четко и внятно ответил Сергей.

Соврал мне, даже не моргнув. Не знаю почему, но меня это развеселило. Правда сил после всех этих дней болезни и температуры хватило только на слабую улыбку.

— Ясно, — снова протянула я.

И закашлялась, все еще ощущая отголоски боли в груди. Уперлась рукой в матрас, стараясь выпрямиться. Правда, хотелось просто упасть лицом в подушку и неподвижно лежать, пока это как-то само собой не прекратится. Я безумно уставала. Еще проснуться не успела толком, а уже ощущала себя измотанной и бессильной. И сопротивляться болезни было сложно.

Врач говорил, что это чувство – от антибиотиков, и когда мы прекратим их капать, все наладится. Я надеялась на это.

Словно почувствовав мое состояние, Сергей тут же опустился рядом и помог мне выпрямиться, крепко сжав плечи руками. Я не удержалась, наклонилась вперед и прижалась к его груди лбом.

— Что тебе ясно? – немного раздраженно, или даже, скорее раздосадовано, огрызнулся он. Но при этом так осторожно потирал мою спину, что упрек не воспринимался. – Ни фига тебе не ясно. И, вообще, не твоего это ума дело. Твоя задача – выучиться и жить так, как ты достойна: счастливо и лучше всех…

— Тот человек, Малый, — откашлявшись, прервала я ворчание Сергея, обнимая его за пояс, — он сказал мне, что папа отказался тебя предавать и заводить с ним какие-то дела. Тот тебя убить хотел, но папа в этом не собирался участвовать. И потому Малый … убил их всех. И меня собирался.

Голос прервался, но только на мгновение. Мне все еще было безумно тяжело думать об умерших родных. А в свете того, что я теперь знала – все становилось вообще плохо. Но я не хотела, чтобы Сережа подумал, что я к нему тянусь только из-за этой скорби.

Руки Сергея на секунду замерли, пока я говорила. И он, может, не замечая этого, чисто автоматически, сам обнял меня. Крепко-крепко. Я ощутила его дыхание в своих волосах. Он словно и успокаивал меня, оберегал, поддерживал. И в тоже время, словно сам нуждался в утешении.

В тот момент какое-то такое странное ощущение пришло, словно передалось мне от него. И не облегчение: грусть и скорбь, но какая-то не тяжелая. Словно бы я сказала что-то, чего он не знал, в чем сомневался. А теперь расслабился, хоть это знание и не уменьшило ни его, ни моей боли.

Наверное, потому, что все-таки была еще не настолько взрослой, как хотелось бы, мне понадобилось время, чтобы понять, в чем причина. Чтобы догадаться: Сергей действительно не знал об этом и сомневался, вполне допуская, что мой отец мог его предать, чем бы они там оба не занимались. И сейчас – он избавился от этого грызущего сомнения и подозрения.

Ни в ком не уверен до конца. Всегда допускает возможность, что его предадут, подставят. Даже семья. И все равно, никогда меня не бросал и не оставлял один на один с жизнью.

В душе что-то сжалось и стало так больно внутри, что на