Банда

— Позвольте с вами не согласиться, — улыбнулся Сысцов. — То, что для вас рутина и будни, для нас, простоватых — тайна, загадка, мистика. Не томите, Павел Николаевич.
— Не тяни! — свистяще прошептал Анцыферов. — Начинай доклад!
— Спасибо, Иван Иванович, за добрые слова, но должен откровенно признаться, что это первое мое дело, связанное с расследованием убийства. И если бы не помощь, ежедневная, с утра до вечера помощь и дружеские наставления Леонарда Леонидовича, — он поклонился в сторону Анцыферова, — мне бы не скоро удалось распутать это дело.
— Скромничаешь, — улыбнулся Анцыферов. — Прибедняешься.
— Да, с прокурором нам повезло, — кивнул Сысцов. — Его опыт, знания, преданность делу все мы ценим. Думаю, нам не следует бояться столь высоких слов.
— Да, Леонард Леонидович очень активно вмешался в расследование, и мы можем только благодарить его, — солидно произнес Колов. — Это тот случай, когда опыт старшего и напор молодости дали прекрасный результат.
— Должен сказать, что у Леонарда Леонидовича с самого начала мелькнула правильная догадка, — поддержал генерала Пафнутьев, бесстыдно гладя Анцыферову в глаза. — И все дальнейшие его советы отличались необыкновенной проницательностью, которая говорит не только о высоком профессиональном уровне, но и о прекрасном знании человеческой натуры, без чего ни один юрист не может выполнить свои обязанности, — с подъемом произнес Пафнутьев, не сводя глаз с лица Анцыферова. А тот увидел столько издевки в этих словах, столько откровенного пренебрежения, что попросту не осмелился открыть рот. “Тут, пожалуй, меня занесло, — подумал Пафнутьев. — Надо бы сбавить обороты.»
— А вы не стесняйтесь, Леонард Леонидович, — поощрительно произнес Сысцов. — Похвала подчиненных часто стоит куда дороже, нежели похвала начальства.
— И заслужить ее труднее, — добавил Колов.
— Благодарю, — Анцыферов поднялся и церемонно поклонился каждому, даже Фырнину, хотя тот и не произнес ни единого слова. Он только улыбался широко и даже как-то радостно, открывая для себя Пафнутьева в новом качестве — бесстрашного и мстительного насмешника.
— Итак? — Сысцов в упор посмотрел на следователя, и тот сразу вспомнил устремленный в потолок мохнатый палец Халандовского. Пафнутьев встал, подвигал плечами, чувствуя себя слегка скованно в новом костюме, задержался взглядом на лице Сысцова, на его старой руке с обвисшей кожей, помолчал…
— Все произошло по старым, но строгим законам детективного жанра, — он бросил взгляд в сторону Фырнина — слушай, дескать, внимательно. — В начале всех происшедших печальных событий стоит Илья Матвеевич Голдобов. Двадцать лет он возглавлял управление торговли. Насколько я могу судить — это прекрасный человек, честный, самоотверженный работник.
— Полностью с вами согласен, — скорбно кивнул Сысцов.
— И вдруг на самом неожиданном месте возникает конфликт. Несколько раз за последние годы Голдобов вынужден был поехать в командировку с экономистом Пахомовой. Сами понимаете, что многие вопросы без экономиста решить нельзя — отчеты, планы, сметы… Но, к несчастью, мужем этой женщины оказался личный водитель Голдобова, некий Николай Пахомов. Человек, надо сказать, не самого лучшего пошиба. И только великодушие Ильи Матвеевича, его терпимость, может быть, даже простодушие, позволяли Пахомову какое-то время оставаться на этой работе.
Сысцов согласно кивнул, а Анцыферов, увидев этот, почти неприметный, кивок, поспешил поддержать Пафнутьева.
— Да-да, совершенно с этим согласен. Прекрасный человек. Что касается Пахомова, у нас есть несколько его писем… Это какой-то кошмар! Вы не поверите…
— Продолжайте, — Сысцов кивнул Пафнутьеву, останавливая не в меру разволновавшегося Анцыферова.
— И этот человек, буквально ошалев от ревности, потеряв всякий человеческий облик…
— Это Пахомов? — уточнил молчавший до сих пор Фырнин.
— Именно! — твердо сказал Пафнутьев. — Он засыпал своими кляузами все мыслимые и немыслимые инстанции. Журналы, газеты, прокуратуру! Здесь присутствует корреспондент “Личности и права” Валентин Алексеевич Фырнин… Он приехал с одним из писем Пахомова и может подтвердить мои слова.
— Да, мы получили письмо Николая Константиновича Пахомова, — кивнул Фырнин. — Это письмо отличалось от многих других… Его невозможно было не заметить.
Сысцов с подозрением посмотрел на Фырнина, видимо, не услышав в его словах безусловного мнения. Склонив голову к одному плечу, что-то чиркнул ручкой на листе бумаги, лежавшем перед ним.
— В этих письмах Пахомов обвинял Голдобова во всех смертных грехах. Взяточничество,