Банда

которыми был завален кабинет, с сомнением посмотрел на Худолея и тот понял его колебания.
— Говори, Паша! Говори! Я же сказал — верь мне и не пожалеешь.
— Попробую…
— Паша! — снова взвился Худолей. — Я могу напиться, деньги семейные прокутить, слово нехорошее произнесть могу, и даже в женском обществе. Но человека, который мне доверился, не предам. У алкоголиков, Паша, суровые законы порядочности, хотя ты в это и не поверишь. Да, среди нашего брата есть подонки, готовые ради рюмки водки и отца родного… Есть. Но в то же время у нас очень своеобразные понятия о нравственности, достоинстве… Да, Паша, да! Многие чувства у представителей нашего круга болезненно обострены… И часто обостренной бывает честь. Хоть для некоторых лозвучит и смешно!
— Да нет, почему смешно… Нормально звучит, — смутился Пафнутьев под горящим взглядом Худолея.
— Тогда говори, Паша.
— Значит так, Виталий… Дело это довольно своеобразное, как ты только что выразился… Некоторые вещи смущают, некоторые настораживают…
— Меня тоже. Я, например, очень озадачен тем, что расследование этого убийства поручили именно тебе. Не в обиду, конечно, будь сказано.
— Значит, мы с тобой мыслим в одном направлении, — Пафнутьев смахнул со стола невидимые крошки, словно расчищая место для разговора откровенного и прямого.
— Говори, Паша. Я очень хорошо тебя понимаю, — Худолей уважительно поморгал ресницами. Глаза его в это время оставались, как всегда, красновато-скорбными.
— Анцыферов, — наконец произнес Пафнутьев, преодолев в себе какое-то сопротивление. — Он ведь и тебя вызовет, будет долго, нудно расспрашивать о подробностях, успехах, находках… Это его право, разумеется. Может быть даже долг…
— Я не должен говорить ему все? — спросил Худолей в упор.
— Видишь ли, Виталий, я не уверен в том, что он…
— Понимаю.
— Да? — Пафнутьев озадаченно посмотрел на Худо-лея. — Ну, хорошо. Если все сопоставить… От моего назначения до…
— До личности пострадавшего, — подхватил Худо-лей, — то картина вырисовывается недоуменная. Паша, об этом нельзя говорить вокруг да около. Или в лоб, или совсем не надо. Намеки не пройдут. Иначе собьем друг друга с толку. Если мы вступаем в преступный сговор, надо и так сказать… Преступный сговор.
— Ну, так уж и преступный, — Пафнутьев досадливо отвернулся. — Обычное рабочее совещание.
— Пусть, если тебе так легче.
— Хорошо, — вздохнул Пафнутьев. — Так и быть. Не надо Анцыферову о треугольничке. Иначе мы его никогда, не найдем, он исчезнет с лица земли. И про куртку с деревянными занозами в левом рукаве. И про то, как странно исчез мотоцикл… Про кровь можешь сказать-поменять группу еще никому не удавалось.
— Отпечаток подошвы? — спросил Худолей.
— Не надо.
— Правильно, — одобрил эксперт. — Но ведь это… Сложная получается игра, Паша.
— Авось. Скажи мне вот что, Виталий… Мне впервые приходится сталкиваться с убийством, с таким убийством… Ты в этих делах вертишься постоянно. Я не спрашиваю у тебя имен, мне не нужны даты и цифры… Скажи общем… Тебя ведь не в первый раз понуждают скрывать те или иные обстоятельства того или иного преступления по настоянию того или иного человека?
— А как же, Паша! — воскликнул Худолей, прижав ладошки к груди. — А как же иначе! Ведь истина — это не потаскушка, которая с любым согласна… Истина — это приличная девушка, из хорошего общества, у нее уважаемые родители, у нее возвышенные представления о жизни… Это все надо учитывать. Выходя замуж, или другими словами, выходя к людям, истина должна выглядеть пристойно, чтобы все радовались, на нее глядя, чтобы никто не упрекнул ее в низменных страстях недостойном поведении, вульгарности манер… Дома, у себя на кухне или в спальне она может выглядеть, как сама того пожелает, но на людях, другими словами в зале правосудия, она должна быть прекрасной… Свежей и румяной!
— Как покойник?
— Что-то в этом роде, Паша. Вот подобрали Пахомова на асфальте… Знаешь в каком он был виде? А в гробу не узнать, залюбуешься! Он тоже будет свежим и румяным, — горящие, обрамленные красноватыми веками глаза Худолея говорили о предельной откровенности.
— Ну, ладно, — проговорил Пафнутьев, — это касается видимости, внешней подачи… А по сути?
— А какая разница? — воскликнул Худолей с азартом. Чувствовалось, что не часто ему приходилось говорить на эти темы, но хотелось. — Подробности, видимость, способ подачи создают суть, а суть тоже нуждается в поправках.
— И закон?
— Да, Паша! И закон. Ведь мы живые люди, мы не можем бездумно и бессердечно втискивать судьбу человека в железные