Банда

— трепаться побольше, но бестолковее, дурнее. Чтобы все знали — глухо. В этом твой шанс и твое спасение.
Он окинул взглядом кабинет, заваленный окровавленными тряпками, корявыми кастетами, обрезами, ножами, железками и деревяшками, торчавшими из-под каждого шкафа, стола, стула, мысленно посмотрел на себя — сероватый, тесноватый костюм, бесформенные туфли, застиранный воротничок рубашки, который когда-то блистал белизной.
— Все правильно, — проговорил он вслух. — Все правильно… Зашморганный ты, Павел Николаевич. И смотреть на тебя просто противно. И показания тебе дают не уверенные даже в том, что правильно поймешь сказанное, оценишь откровенность, прямоту, отчаяние сидящего перед тобой человека… Таня — ладно, с Таней разберемся, Бог даст… Но в этой жалкой одежонке ты приходишь словно бы из прошлого, из паскудного прошлого… Над тобой смеются, а теперь еще и в дураки записали… Поприкинули, кто тут всех дурней? Конечно, Пафнутьев. Вот ему и поручим… Валяй, Павел Николаевич! Вперед! Ату!
— Неужели не ошиблись во мне? — вдруг подумал он зло. — Неужели для того меня и держат здесь, чтобы поручать время от времени такие вот забавные дела? Напрасно, ребята, это вы напрасно, — Пафнутьев вдруг ощутил упругие удары сердца. — Напрасно, — повторил он. — Не надо так, ребята, с мной. Как бы не ошибиться…
Как бы вам не сплоховать.
Поколебавшись, Пафнутьев набрал номер телефона Халандовского.
— Аркаша? Опять я… Пафнутьев.
— Слушаю тебя, Паша.
— Скажи, пожалуйста… Только откровенно… Я не показался тебе… занюханным?
— Хм… Смотря что иметь в виду…
— В самом полном и прямом смысле слова!
— Видишь ли, Паша, — Халандовский помялся, сбитый с толку неожиданным вопросом, — возможно, у тебя такая работа, что легкая занюханность и не мешает?
— Значит, есть? — Пафнутьев представил себе печальные глаза своего друга.
— Как и у всех нас, — помедлив, ответил Халандовский. — Это то качество, которое свойственно всему нашему государству. И потом, Паша… Когда с нами происходят те или иные события, на первый взгляд пустяковые, незначительные события, мы обнаруживаем, что слегка занюханны, слегка заброшенны, слегка отвергнуты… Чаще всего это дает понять женщина… Может быть, сама того не желая. Начальство принимает нас в любом виде, подчиненные тоже готовы многое простить, семья… Семья часто не представляет даже, что мы можем быть другими… А вот женщины… С ними сложнее. Я прав, Паша?
— Ох-хо-хо!
— Это печально, — умудренно ответил директор гастронома. — Я могу тебе помочь?
— Только ты, Аркаша! Я знаю безграничность твоих возможностей, поэтому и звоню.
— Говори, Паша.
— Мне нужно несколько хороших вещей… Туфли, штаны, кепочка… Может быть, легкий костюм… Или курточку? Как посоветуешь?
— Ты ведь не позволишь подарить тебе все это?
— Не могу, Аркаша. С удовольствием, но не могу. Меня не правильно поймут.
— Все это стоит примерно половину твоей годовой зарплаты.
— Сколько?!
— Да, Паша. Да. Это грустно, но это так.
— Как же быть?
— Бери взятки.
— Не дают! — рассмеялся Пафнутьев.
— Начни с меня.
— Ты серьезно?
— Вполне.
— Хм… Больно круто.
— Тогда назови это дружеским подарком. Ты, Паша, можешь быть уверенным в том, что я никогда не напомню об этом. И тебе не придется ради меня нарушать закон.
— Ха, я сам его нарушу! По своей доброй воле, когда дело коснется тебя.
— Спасибо, Паша, я буду это помнить; — несмотря на расслабленность Халандовского, при разговоре с ним надо было всегда соблюдать крайнюю бдительность. Он слышал все, не пропускал ни единого неосторожного слова, опрометчивой интонации, рискованной шутки, мгновенно подсекая собеседника, как простодушную рыбешку, и выволакивая его, беспомощного и покорного, на ясное солнышко.
— Ладно, созвонимся, — Пафнутьев прибег к привычной уловке, чтобы закончить чреватый разговор. “Созвонимся” — говорил он Тане, когда в прежние счастливые времена она слишком уж допекала его укорами, это словечко он бросал и подчиненным, и начальству, когда нечего было сказать или когда хотелось уйти от обещаний, к которым его подталкивали.
— Созвонимся, — великодушно согласился Халандовский.

По привычке оглянувшись — не забыл ли какую бумажку, запер ли сейф, прикрыл ли форточку на случай ночной грозы, Пафнутьев покинул свое рабочее место. Опять же по привычке постарался побыстрее и незаметнее прошмыгнуть через коридор, чтобы не натолкнуться на начальство, не встретиться с человеком, который бы снова увлек