Банда

его в пыльные недра прокуратуры по делам важным и неотложным. Выйдя на порог, он с наслаждением зажмурился от яркого предвечернего солнца и лишь постояв несколько мгновений, решился шагнуть со ступенек. Отойдя на сотню метров, вспомнил, что так и не заглянул к Анцыферову.
— Перебьется! — проговорил он в сердцах и размеренно зашагал в сторону перекрестка, где утром разыгрались столь печальные и неожиданные события.
Обычные обязанности Пафнутьева не требовали от него большого напряжения, не были слишком уж нервными, и по вечерам он не ощущал себя закабаленным очередным делом. Все, что не успел сегодня, можно было закончить завтра, послезавтра, через неделю. Дела, которые поручали Пафнутьеву, странным образом соответствовали его характеру. Вполне возможно, что ему и подбирали дела, не требовавшие срочности, отвечавшие его собственной неторопливости и основательности. А он, привыкнув, невольно склонялся к мысли, что дела все такие.
Это было заблуждение и Пафнутьев знал, что это заблуждение. Он видел, как работает тот же Дубовик — бессонные ночи, неожиданные выезды, досадные срывы, когда вынужден, наплевав себе в душу, освобождать какого-нибудь хмыря, за которым носился не одну неделю. Но следовал телефонный звонок или добродушный совет, следовала выволочка от Анцыферова и… И приходилось отпускать, стараясь не замечать блудливую улыбку подонка.
Бывало, что делать, и с Пафнутьевым бывало. Ну что ж, рассудительно говорил он себе в таких случаях — специфика работы. И вспоминал лукавые слова Анцыферова — задача не в том, чтобы отлавливать и сажать всех, кто того заслуживает, задача в том, чтобы содержать общество в разумном правовом равновесии, чтобы каждый знал о существовании справедливости, но не был в ней полностью уверен, тогда он управляем и законопослушен… Не стремитесь к бытовой справедливости, не увлекайтесь так называемым житейским здравым смыслом. Есть смысл более высокий, есть целесообразность высшего порядка… Государственная! — и он со значением поднимал обе руки, как бы поддерживая пошатнувшуюся планету.
Теперь же Пафнутьев неожиданно ощутил острую неуютность в душе. Он и Тане позвонил в какой-то смутной надежде обрести прежние покой и уверенность. И, кажется, она его поняла, даже предложила повидаться. И не потому, что так уж испугалась за своего приятеля, она понимала, что Пафнутьев ничего плохого ему не сделает, даже если для этого будут основания. Таня с первых дней из знакомства поняла, что Пафнутьев живет не по статьям закона, а по устаревшим приметам здравого житейского смысла, от которого так настойчиво и безуспешно отучал его прокурор Анцыферов.
«Чаще надо позванивать красивым женщинам, Павел Николаевич, — корил он себя, удаляясь от прокуратуры. — Даже когда для этого вроде бы и нет прямой необходимости. Напоминать надо о себе, чтобы они ни на минуту не забывали — есть, есть на свете Павел Николаевич Пафнутьев, который их любит, к ним стремится, хотя и безуспешно…»
Да, неуютно было Пафнутьеву в этот вечер. Слишком многое было нарушено в его привычных представлениях. По его понятиям, сразу же после убийства нужно было организовать следственную группу из ребят опытных, цепких, шустрых. Он мог бы войти в эту группу в качестве одного из многих, и было бы вполне разумно поручить ему проверить состояние дел в том же Управлении торговли. А тут вдруг нечто несуразное — он да еще два опера-недоумка… Но с другой стороны, Павел Николаевич, тебе дается шанс проявить себя, показать наконец, на что ты способен, тебе предоставляется возможность заглянуть в замочную скважину городской жизни, скрытой от посторонних глаз, ушей и прочих органов дознания…
Остановившись у газетной витрины, Пафнутьев пробежал взглядом по заголовкам, отдавая предпочтение четвертым полосам газет — нет ли чего про неопознанные летающие объекты? Он чувствовал к ним какую-то неодолимую тягу, как и к откровениям экстрасенсов, астрологов — эти ребята тоже тревожили его следовательскую душу своими непредсказуемыми способностями в области сыска. Он видел в них коллег, испытывая некую ревность — слишком легко и просто им открывалось то, чего он должен был добиваться неустанными усилиями, работой долгой, изнурительной. Что же касается политических страстей, экономических бурь, социальных потрясений, то все это не интересовало Пафнутьева — по простоте душевной он уклонялся от всего, во что не мог вмешаться.
Но в этот день его внимание привлекли не столько астрологические прогнозы на год черной обезьяны, сколько прекрасные кожаные туфли, о которых он и сам мечтал не один год. Человек в туфлях стоял по ту сторону газетной витрины, Пафнутьева видеть не мог и потому следователь