Банда

не интересует, что слова он роняет только чтобы не заснуть.
— Оба заряда в грудь, Илья Матвеевич… Он скончался на месте, до скорой, до милиции… Ларису возили на опознание, она там потеряла сознание, когда увидела…
— Выходит, опознала, — кивнул Голдобов.
— Да, лицо оказалось нетронутым, чистое лицо было у Николая.
— Да-да, — кивнул Голдобов. — Ты говорил с ней?
— Не получилось.
— Что так?
— Пьет. Все время пьяная, Илья Матвеевич. Как ни позвоню — еле языком ворочает. Меня даже не узнает. А словечки у нее еще те… Приложит — не разогнешься.
— Знаю я, какими словечками она иногда пользуется. Пусть. Попьет, попьет, душа устанет, опустеет. И отойдет. А что следствие? Началось?
— Да, поручили какому-то охламону… Он до этого занимался незаконными заселениями квартир, самозастройками, семейными скандалами… Я видел его. Мурло. Но вышла небольшая накладка. Этот Жехов…
— Знаю, — оборвал его Голдобов, и Заварзин понял, что продолжать об этом не следует, что не только он докладывает Голдобову о происходящих событиях. — И еще… Не забывай про Ларису. Понял? Все, что нужно, у нее должно быть в неограниченном количестве. Она больше лимонную любит. Охлажденную.
— Сделаю.
— Опять же следователь с ней захочет поговорить… Пусть бы они встретились попозже… А то она сейчас малость не в себе, может что-то лишнее брякнуть. С ней это бывает. Ты приглядывай за ней… Поплотнее.
Машина свернула в сторону от города и понеслась по асфальтовой дороге, хотя и узкой, но свободной. По обочине стояли сосны, с каждым километром они становились гуще, массивнее и наконец машина свернула на незаметную дорожку, над которой висел знал “въезд запрещен”. Через несколько минут “мерседес” остановился у железных ворот, выкрашенных зеленой краской. Заварзин открыл ворота, въехал во двор.
Здесь зной не ощущался, в тени сосен стояла летняя прохлада. Пройдя по дорожке, усыпанной сухими сосновыми иглами, Голдобов придирчиво осмотрел дачу — двухэтажное сооружение из новых бревен. Высокое крыльцо выдавало наличие подвала, направо шла застекленная терраса. Еще одна терраса, открытая, выходящая прямо в сосновые ветви, была на втором этаже.
— Сауна? — спросил Заварзин, когда они оказались в большой комнате.
— Потом. Все потом.
— Рюмка водки?
— Можно… И поговорим, — Голдобов со вздохом опустился в большое плюшевое кресло.
Заварзин вышел и через несколько минут вернулся с небольшим подносом, на котором стояла запотевшая бутылка “Московской”, тут же светилась уже открытая баночка красной икры, щедро нарезанные ломтики копченой осетрины были прикрыты кружочками лимона. И черный хлеб — он знал вкус хозяина. Не говоря ни слова, Заварзин наполнил стаканы водкой.
Голдобов окинул взглядом столик, убедился, что есть все необходимое для беседы, поднял стакан в приветственном жесте.
— Будем живы, — сказал он и, не торопясь, выпил с каким-то чувством освобождения, будто долго сдерживал себя и вот, наконец, смог поступить, как давно и нестерпимо хотелось. Осторожно поставил стакан, бросил в рот кружок лимона, зачерпнул ложку икры. — Ну, что, вроде как обошлось?
— Как нельзя лучше. Значит так, Илья Матвеевич, все сделал новый парень. Никто из наших даже руки не приложил. Мы все чисты и перед Богом, и перед законом.
— И как удалось?
— Парнишка оказался глуповатым, откровенно говоря… Сказали ему, что нужно одного типа припугнуть. Он и обрадовался — приключение, дескать. А в последний момент холостые патроны я заменил на боевые. Он и саданул из двух стволов сразу. С мотоцикла, с ходу. И тут же скрылись. Все. Ищи-свищи ветра в поле.
— Но теперь-то он знает, что стрелял боевыми?
— Теперь он и место свое знает.
— Его не пора…
— А зачем? Он один виноват… Все происшедшее — результат его неосторожного обращения с патронами. Если что-то вякнет — на себя же вякнет. А убирать рано. Пригодится. Этот парень, как выяснилось, неплохо стреляет.
— И он… Пойдет?
— А куда деваться? Жить-то хочется. Ведь знает, что за Пахомова светит в лучшем случае пятнадцать лет. Нет, с ним все в порядке. Он вполне управляемый.
— Ладно, покажешь как-нибудь. А второй?
— Проболтался Жехов… Этот следователь, даже представить не могу, как ему удалось… Захватил Олежку в какой-то подворотне, приволок в милицию и выдавал из него одну фамилию…
— Какую?
— Генеральскую. И когда тот узнал…
— Впал в гнев и неистовство? — усмехнулся Голдобов, наливая себе вторую дозу. Заварзину не налил. И тот не решился добавить себе сам.
— Не то слово, Илья Матвеевич! И приказал — немедленно! В тот же