Банда

вечер. Что и было сделано.
— Дело завели?
— Никакого дела. Оказывается, Олежка по пьянке сорвался с балкона. Представляете, напился и воспылал неудержимыми чувствами к своей соседке… Живет рядом с ним одна, прости Господи… Понимаете. И полез. И, конечно, сорвался. Несчастный случай.
— А парень был ничего, — протянул Голдобов. — Ты плесни себе… Не робей. Что-то в последнее время нам с тобой частенько приходится пить за упокой… А эта женщина… Соседка… Она подтвердит?
— Уже подтвердила.
— За ней бы присмотреть.
— Я предупредил ребят. Они будут наведываться. К ней стоит наведываться, — ухмыльнулся Заварзин. — Один раз сходят, а потом их поганой метлой оттуда не выгонишь.
— А вот этого не надо, — Голдобов поставил пустой стакан на поднос. — Когда происходят подобные вещи, начинается нечто непредсказуемое… Николай Пахомов — свежий тому пример.
— Согласен, — кивнул Заварзин. — Предупрежу ребят.
— Обязательно, — Голдобов посидел некоторое время, отведал осетрины с лимоном, закончил баночку с икрой, но чувствовалось, что без радости. Чем-то он был озабочен. — Значит, ты утверждаешь, что у нас все в порядке и нет никаких оснований для беспокойства?
— Я этого не утверждаю, — поправил Заварзин, исподлобья глянув на Голдобова. — Я сказал только, что сделано все, о чем договаривались. И сделано неплохо. Возникла накладка, но и здесь приняты срочные меры. Хвост обрублен по указанию одного человека, которому не хотелось, чтобы его фамилия мелькала, где попало. И хвост этот — его, не наш. Вот так, Илья Матвеевич, — закончил Заварзин, давая понять, что его покорность имеет свои границы.
— Ладно, не заводись. Иди, подыши немного, мне позвонить надо.
— При мне не хотите?
— Могу и при тебе, — Голдобов посмотрел на Заварзина с пьяным добродушием. — Но тогда в случае чего, буду знать — разговор слышал мой лучший друг Саша. И потому снимать его с подозрения не имею права. Если хочешь — оставайся, — Голдобов поднял трубку.
— Нет уж, Илья Матвеевич, увольте, — Заварзин поднялся. — Как-нибудь в другой раз. Лучше подышу свежим воздухом. Вы все помните?
— Ты имеешь в виду деньги? — жестко усмехнулся Голдобов. — Помню. Я о них всегда помню. Как и о собственной смерти.
— Не понял? — остановился Заварзин в дверях.
— Ладно, потом. Тебе этого не понять. Сам-то ты думаешь о собственной смерти?
— Опять не понял…
— Это не угроза, Саша. Это философия. И немного возраста. Значит, не посещают тебя мысли о смерти… Это прекрасно. А я только о ней проклятой и думаю.
— И о деньгах, — напомнил Заварзин.
— Это одно и то же, — Голдобов тяжело поднялся, проводил Заварзина до выхода на террасу, запер за ним дверь и, вернувшись, снова опустился в кресло, придвинул телефон.
Складки кожи на лице еще больше сделали его похожим на старого породистого пса. Втыкая короткие толстые пальцы в дыры телефонного диска, резко и круто поворачивая его, он набрал номер.
— Привет, старина, — сказал Голдобов, откинувшись в кресле. — Как поживаешь?
— А, вернулся… Поздравляю. Давно о тебе слышно не было… Уж заскучали маленько.
— Слышал я, как вы тут скучаете… Эхо до самого Черного моря докатилось.
— Что делать, что делать… Выбирать не приходится. Как там, на югах-то?
— Жарковато… Не так, конечно, как здесь, но тоже… Жарче, чем у вас, наверно, нигде нет.
— Ты вот вернулся, авось, попрохладнее станет… Знал, когда вернуться, — с укором произнес собеседник.
— Нет, я знал, когда уехать! — рассмеялся Голдобов. Разговор получался странным. Собеседники не называли друг друга по имени и вообще не произносили имен.
Посторонний, случайно услышавший их беседу, наверняка решил бы, что они просто не знают, как убить время. Но человек опытный сразу бы сообразил, в чем странность разговора — оба говорили так, словно заранее были уверены, что их подслушивают, что кто-то записывает их слова и вертятся, вертятся колесики с магнитной лентой.
— Везучий ты…
— Нет, я прост? хитрый. Как с работой? Справляетесь? Поделись, может, радость какая есть, может, неприятность… Глядишь, советом помогу, делом, а? А то и повидались бы… По маленькой пропустим, попаримся, глядишь, жизнь-то и помягчает. Про баб давно не говорили, они уж заскучали небось, бабы-то?
— Неплохо бы… Да никто не зовет.
— Заглядывай завтра после службы, а? Старина? Отложи важные дела — государство уцелеет и без твоего усердия.
— Опоздал ты со своими советами. Государство не уцелеет даже с моим усердием. Похоже, ничто уже наше государство не спасет. Есть такое понятие в авиации — флаттер. Неудержимое