Барон Ульрих

Рона узнала о случившемся, народ бурлил, хотя по большому счету простым людям было плевать на графа с высокой колокольни. Сами похороны должны состояться через три дня, на них должны успеть съехаться вассалы графства, эти гости, с одной стороны, прибавили мне забот, увеличив базу отпечатков, с другой стороны, я подумал, что кто-то все же смог ускользнуть из дворца после убийства и теперь приедет опять, изображая скорбящего.
Под вечер я просто упал в кровать, засыпая на лету, вымотавшись за день.
А ближе к рассвету, незадолго до восхода солнца, дворец взорвался от криков, я в непонимании выскочил в коридор в одной рубашке, перехватывая за руку бегущего стражника.
— Что случилось? Почему шум? — На лице стражника можно было прочитать его стойкое желание послать меня куда подальше, но он, видимо, не отважился, признав во мне барона.
— Графиню убили! — Он сверкнул глазами в мою сторону, убегая прочь.
Какого черта? Я вбежал в свою комнату, суетливо собирая разбросанные вещи и пытаясь привести себя в порядок. Одно было ясно: это просчет, причем фатальный, я не усмотрел в психотипе преступника то, что он еще не закончил, проклятие! Я не просчитал! Нужно было начинать разговор именно с графини, ведь кто, как не она, была ближе всего к графу, только она могла пролить свет на все это, а теперь ее нет. Дурак, пожалел себя и ее, не стал тревожить, оставив наедине со своим горем.
Ее комнаты были рядом с апартаментами графа, туда я бежал со всех ног. Народ столпился, голося в дверях, здесь уже был Олаф Кемгербальд, шумным паровозом разгоняя зевак.
— Барон! — Он увидел меня. — Я никого не впускал.
— Я понял вас, барон. — Я протолкнулся сквозь толпу, пропуская Олафа в комнату и закрывая за собой дверь. — Никому не входить!
— Что вы уже знаете? Кто обнаружил? Когда обнаружили? Кто последний видел ее живой? — Я сразу от дверей принялся концентрическими кругами обходить комнату, рассматривая все, что хоть как-то могло натолкнуть на мысль.
— Служанка обнаружила, где-то час назад. — Олаф выглядел неважно, похоже, его мутило, вид и вправду был тот еще, тот же почерк убийцы: комната превратилась в кровавую баню, бедная графиня также оставила кровавый след, пытаясь идти с открытой раной, заливая все вокруг кровью. — Она не могла заснуть, с ней постоянно кто-то был, я не могу понять, как это произошло, с ней постоянно кто-то был! Либо служанки, либо мои старшие дочки или герцогини!
Это был крах, в этой комнате все было на своих местах, графиня была аккуратисткой, все разложено и выставлено, никаких следов борьбы, никаких кровавых следов, комната в идеальном состоянии. Как это могло случиться? Графиня сидит в кресле у камина, а в следующую секунду с разрезанным горлом ползет к дверям, а людей, которые должны были быть с ней рядом, нет. Думай, думай, я накручивал себя вновь и вновь, обходя комнату. Если здесь нет ответа, то ищи в покоях графа. Что ты не увидел или увидел, но не понял?
— Что же делать? Это словно родовое проклятие! — Олаф рванул ворот своей рубашки.
— Что же делать, что же делать? — забормотал себе под нос я. — Барон!
Холод пронзил мое сердце, страшная догадка при упоминании рода окатила меня ужасом с ног до головы.
— Всю стражу к детям! — Я заорал как сумасшедший. — Немедленно!
Кемгербальд вздрогнул, выскакивая за дверь, я рванул за ним, благо покои Альфреда и Германа де Миртов были в соседнем коридоре. Мы в сопровождении трех солдат буквально снесли двери в покои Альфреда, старшего из сыновей графа, замирая от ужаса. Мальчишка, похоже, умер, так и не проснувшись, залив постель багровыми потоками живой крови.
— О боги! — Кемгербальд рухнул на колени перед кроватью.
— За мной! — Я вытолкнул перед собой стражу, врываясь в соседнюю комнату младшего Германа.
Бедный мальчик подскочил, ничего не понимая и бросаясь сразу в слезы, а я хоть здесь вздохнул с облегчением: успел, хоть здесь успел. Вот лопух, догадался, что убийца остался во дворце, понял, что он жаждет мести, а голова не сработала сыграть на предупреждение! Думал, он из пустого тщеславия остался во дворце, нет! Как люди проклинают? Как люди мстят? Правильно, чаще всего обещают вырезать «всех до одного» или «до седьмого колена» — вот как мстят, всем от и до, потому что боль человеку застилает разум, перед ним все виноваты, для него все досадная помеха, нет ничего перед взором в такой момент, кроме всепожирающего «я», и все это «я» — огромная незаживающая рана. Черный, вздувшийся гнойник дурных мыслей и порочных желаний.
Кемгербальд увел Германа к себе, мы условились, что мальчик теперь даже в туалет будет ходить под его присмотром. Мне же остались новые тела и свежая кровь, я до самого