Белая ночь

найти собаку? — спросила Элейн.
— Угу. Только нам стоит перед выходом попробовать обзвонить их по домам.
Элейн нахмурилась.
— Ты же наказал им оставаться здесь или держаться людных мест.
— Очень велики шансы на то, что они напуганы. А когда человек напуган…
— Он рвется попасть домой, — договорила за меня Элейн.
— И если они там, это самый быстрый способ их найти. А если нет, это обойдется нам в минуту, максимум две.
Элейн кивнула.
— У Анны была записная книжка в сумочке, — немного поискав, мы нашли сумочку, но записной книжки в ней не оказалось.
Нам ничего не оставалось, кроме как удостовериться, что Анна не сунула ее в карман перед смертью. Я проверил карманы, очень стараясь не оставить нигде отпечатков, и еще больше стараясь не смотреть на ее мертвое, багровое лицо или стеклянные глаза. Смерть ее была не из легких, и хотя с ее момента прошло не так много времени, запах в ванной стоял тот еще. Я старался не обращать на него внимания.
Гораздо сложнее оказалось не обращать внимания на ее лицо. Кожа ее сделалась восковой, как это случается у покойников. Хуже того, тело ее приобрело выраженные, хоть и трудно определимые словами признаки… отсутствия, что ли. При жизни Анну Эш отличали воля, устремленность. Я знаю не одного чародея, уступающего ей по части индивидуальности, жизненной энергии. Она сохраняла трезвость мысли и действий, когда те, кто ее окружал, теряли голову от страха. Это требует смелости, и еще какой.
Что, впрочем, оказалось лишено смысла. Поскольку, как бы я ни старался, убийца все равно сделал свое дело.
Я тряхнул головой и, так и не найдя книжки, отступил от трупа. Она с готовностью встретила опасность ради благополучия своих подруг, и я не хотел, чтобы это пропало зря. Если те, кого она защищала, еще живы, принесенная ею жертва все же имела смысл. Оплакать ее смерть я мог и позже. Я сослужил бы плохую службу этой женщине, если бы позволил убийцам довершить задуманное.
Я повернулся к Элейн, стоявшей в дверях ванной и смотревшей на тело Анны. Лицо ее оставалось совершенно бесстрастным, только глаза покраснели от слез. Некоторым женщинам даже идет, когда они плачут. У Элейн от плача лицо шло пятнами, нос распухал, а под глазами темнели синяки.
Никакой в этом не было красоты. Только боль.
Она заговорила, и голос ее звучал хрипло, прерывисто.
— Я обещала ей защитить ее.
— Порой ты честно пытаешься, — тихо произнес я. — Порой это все, что остается делать. Пытаться. Так уж устроена игра.
— Игра… — повторила она. В одном этом слове хватало едкости, чтобы прожечь отверстия в полу. — С тобой такое случалось? Чтобы кого-то, пришедшего к тебе за помощью, убивали?
Я кивнул.
— Пару раз. Первый раз с Кирой Делани. Девушкой, которую я обучал тому, как контролировать ее способности. Возможно, сильнее, чем женщины из Ордена, но ненамного. Она вляпалась в нехорошее дело. Такое, что ей не по зубам. Я надеялся, я смогу предостеречь и отговорить ее, надеялся, что она послушается меня. Наивный.
— Что случилось?
Я, не оглядываясь, дернул головой в сторону висевшего за спиной тела.
— Ее слопали. Я хожу иногда к ней на могилу.
— Зачем?
— Цветов принести, листья смести. Напомнить себе, какова ставка в моих играх. Напомнить, что никто еще не выигрывал всех игр без исключения.
— А потом? — тихо спросила меня Элейн. Она не отрывала взгляда от трупа. Ни на секунду. — Что ты сделал с тварью, которая ее убила?
Мне полагалось ответить сложно и подробно, но слушать это Элейн было не обязательно.
— Я убил его.
Она снова кивнула.
— Когда мы поймаем Скави, я хочу его.
Я положил руку ей на плечо.
— Легче от этого не станет.
Она мотнула головой.
— Я не поэтому хочу этого. Это моя работа. Мне надо доделать ее. Это мой долг перед ней.
Не думаю, чтобы Элейн сама не верила в то, что говорит, но мне приходилось проходить через такое, и это может здорово сбить с катушек. Впрочем, обсуждать это сейчас с ней, пожалуй, не стоило. Не до того было.
— Ты его получишь, — сказала она. — Я помогу.
Она чуть слышно всхлипнула и прижалась к моей груди. Я обнял ее, теплую, стройную, ощущая всем телом переполнявшие ее горечь, досаду и раскаяние. Я сжал ее крепче, пытаясь унять сотрясавшие ее рыдания. Больше всего на свете мне хотелось прекратить эту пытку.
Но я не мог. Ремесло чародея дает тебе больше возможностей, но сердца твоего не меняет. Мы остаемся людьми.
И все мы безоружны перед болью.

Не прошло и минуты, как Элейн начала справляться со