Белый кот

же знал, что ей понадобится снова ее старая квартира у черта на куличках? Кто знал, что их — такой счастливый! — брак распадется и он уйдет, оставив ее, Женю, в гордом одиночестве под обломками, которые врезаются в память, в сердце, в голову, в душу?
И все, все напоминает о том времени, когда она была счастлива. Как в дурацкой старой песне — «все напоминает о тебе…».
Звонок в одиннадцать вечера ей не понравился. Она подумала: надо ли подходить к телефону — кто может звонить в такой час?
И сама дала ответ — Панкратов.
Все-таки подняла трубку и в самом деле услышала голос Панкратова.
— Послушай, — сказал он, — я думаю, что тебе незачем уезжать из квартиры… Тем более сейчас.
Ей показалось, что в его голосе явно прозвучали нотки беспокойства. Неужели за нее, Женю? Она глубоко втянула воздух.
— Я уже все решила, Сережа.
— Женя, — начал он тихо, — все может измениться…
— Нет, Сережа, ничего уже не изменится…
Он понял, что она хотела сказать. Только ничего не ответил — предпочитая снова уйти от реальности. «Интересно, — подумала она, — неужели он все еще верит, что я вернусь? А я сама? Я-то в это верю? В то, что мой поезд ушел окончательно, бесповоротно, что я не растаю, как теплый воск, и не побегу к нему назад?»
— Зря ты так поспешила с этим дурацким переездом…
— Неужели ты звонишь мне в одиннадцать, чтобы это сказать?
— Нет, — сказал Панкратов. — Я звоню тебе не поэтому… Я хотел тебе сказать, что люблю тебя…
Она вздохнула и повесила трубку.
На душе было грустно и тяжело, так тяжело, что хотелось от нее срочно избавиться. Живут же люди совсем без души. Здоровые, веселые и беспечные…
Больше всего на свете ей бы сейчас хотелось на время и самой лишиться всего — даже воспоминаний, которые лезли в голову как назло, приятные и неприятные. Она пыталась с ними бороться, включила радио, прослушала все новости, чего никогда обычно не делала. Но половину ночи она провела в раздумьях о Панкратове, голос которого был очень грустным, и вообще — может быть, она не права?
Может быть, его все-таки стоит простить?
«Сейчас просто время такое, — думала она. — И по статусу ему положено мне изменять… Нельзя же, право, требовать от него невозможного!»
И из квартиры пока уезжать не стоит. Вдруг все наладится…
«Наладится, — усмехнулась тут же про себя. — Дело уже не в Панкратове».
Кем должна быть она, Женя Лескова? Какому идеалу она должна соответствовать? Быть «диванной кошкой», про которую только и можно сказать — с жиру бесится, или самой пустится во все тяжкие? Какие у них там идеалы-то, у Сереженькиных соратников? Она вспомнила их жен, холеных, лощеных, и попыталась припомнить еще, кто из них кто. Безликие, похожие друг на друга… У Артосова, например, его Валенька была раньше за границей — ходили настойчивые слухи, что она там работала в стрип-баре, но точно Женя этого не знала. А второй панкратовский приятель и не скрывал, что для его жены главное — материальное благополучие, а в остальное время он мог ходить куда угодно, с кем угодно… Даже выгодно ей это было, поскольку за измены она штрафовала.
Только Женя получилась глупая, со своими стихами дурацкими и рефлексиями… Как это Люська сегодня сказала? Фрустрированная такая вышла Женя и… сама во всем и виновата. Надо идти было в ногу со всеми.
А если не хотела идти в ногу — получай.
Так она и заснула, а утром подскочила от звона будильника и странной мысли, что именно сегодня она должна совершить тот, может быть, совершенно неправильный, но резкий шаг. Порвать со всем, что связывало ее до сей поры с прошлым.
Переехать и поменять замок.
Или просто переехать…
С утра было солнечно, и Женя подумала, что это хороший знак.
Она покормила кота, выпила кофе.
— Кот, я ведь права? — поинтересовалась она.
Кот ничего не ответил по причине прирожденной молчаливости, и Женя почему-то вспомнила, как они вчера болтали всякие глупости с подругами, и ей стало немного стыдно. Кот молчал глубокомысленно, и Жене показалось, что уж ему-то ведомы все ответы на вопросы, только вот обсуждать это он считает ниже своего достоинства.
«А я только и делаю, что вешаю свои проблемы на остальных, — совсем расстроилась Женя. — Даже на этого несчастного котяру…»
Твердо решив научиться у животного замечательной привычке — загадочно молчать, она принялась одеваться, снова радуясь тому, что теперь ее одежда так проста и удобна. И волосы она отпустит, чтобы собирать их небрежный хвост на затылке, как это делает Люсинда. А потом она еще непременно научится закидывать ногу на ногу с такой изящной небрежностью, как это делает Ольга.
Она поймала себя снова на том, что невольно