Без единого выстрела

Чек отступил от окна, не чувствуя под собой ног, и тоже провел ладонью по лицу, почти уверенный, что, когда он поднесет ладонь к глазам, она окажется в крови. Мертвый участковый все еще издавал какие-то булькающие звуки – жизнь покидала его большое тело вместе со свободно вытекавшей на гнилые половицы кровью. Чек поспешно отвернулся и сложился пополам. Его вырвало. В носу защипало, из глаз сами собой полились слезы. Задыхаясь от кислого запаха рвоты, Чек с трудом разогнулся и увидел прямо перед собой разрисованное кровавыми полосами лицо Баландина.
– Ну, ну, – каким-то непривычно теплым голосом сказал тот, – спокойнее, браток. Впервой оно всегда с души воротит. Помню, пацаном заставила меня мамка курице башку оттяпать, так я потом год курятину жрать не мог, ей-богу… Ну а что ты мог сделать, когда по-другому никак?
– Свалить я мог, – преодолевая новые рвотные позывы, пробормотал Чек. – Свалить, чтобы рожи твоей лагерной не видеть…
– – Мог, – неожиданно серьезно подтвердил Баландин. – Но ведь не свалил же! Значит, правильный ты мужик. Держи пять!
Он протянул руку. Чек ухватился за нее, не понимая, зачем он это делает: то ли для того, чтобы скрепить договор о дружбе и взаимопомощи, то ли просто для того, чтобы не упасть.
– Пять, – саркастически пробормотал он. – Ты считать-то умеешь? Где ты видишь пять? Чтобы было пять, как раз обе твои клешни нужны…
Его опять скрутило. Он поспешно оттолкнул изуродованную руку Баландина, отвернулся и выпустил на волю остатки своего недавнего завтрака.
– Ничего, ничего, – похлопывая его по спине, приговаривал Баландин. – Привыкнешь, браток, я же привык… Ну, давай, что ты, как баба, в самом-то деле! Очухивайся скорей, сваливать отсюда надо. Как, говоришь, мамка-то тебя звала?
Чек повернул к нему бледное лицо с испачканным ртом.
– Чек, – упрямо прохрипел он.
– Ну, Чек так Чек. Все лучше, чем сява. Пошли, Чек. До поселка рукой подать, а эта мортира бабахает, как.., как мортира. Пошли, Чек.
– Пошли, – сказал Чек. – Черт, – добавил он, посмотрев себе под ноги, – грибов жалко…

– К вам посетитель, – интимно прошелестел голос секретарши по селектору.
«Вот черт, – подумал Канаш, мечтательно глядя в потолок. Он пребывал в превосходном настроении, поскольку еще не знал о самоубийстве бисексуального киллера. – Вот же голос у бабы! Если не знать, какова она с виду, можно прямо-таки влюбиться. Не голос, а реклама секса по телефону. К этому бы голосу да нормальные внешние данные – цены бы ей не было!»
– Кто там еще? – подавив зевок, спросил он. Валентин Валерьянович не выспался, поскольку ночь выдалась хлопотная.
– Его фамилия Забродов, – доложила секретарша тем особенным тоном, который яснее всяких слов говорил о том, что посетителя она не одобряет.
– Впервые слышу, – сказал Канаш.
– Он говорит, что пришел по делу какого-то Аверкина.
– Впервые слышу, – повторил Канаш, резко выпрямившись в кресле. – Кто он такой? Откуда? Из прокуратуры? Кто его пропустил?
Секретарша начала что-то говорить, но вдруг как-то странно пискнула, словно попавшая в кошачьи когти мышь, потом в селекторе что-то загремело, раздался отдаленный женский крик, полный праведного возмущения: “Стойте! Туда нельзя!”, и дверь кабинета распахнулась, как от сильного порыва ветра.
Канаш одним быстрым движением открыл ящик письменного стола и положил ладонь на черневший поверх бумаг пистолет.
– Здравствуйте, – очень спокойно и даже приветливо сказал возникший на пороге кабинета сухопарый мужчина среднего роста. – Прошу извинить за вторжение, но мне нужно с вами побеседовать.
Продолжая держать ладонь на рукоятке пистолета, Канаш молча разглядывал посетителя, не обращая внимания на маячившее за его плечом бледное и растерянное лицо секретарши. Опытный взгляд Валентина Валерьяновича сразу отметил множество мелких деталей, которые прямо указывали на армейское прошлое этого человека. Армейское ли? Армия у нас одна, но люди в ней служат ох, какие разные, и занимаются они самыми разнообразными делами. Одни воруют солярку прямо из баков вверенной их попечению техники и пьют по-черному в своих прокуренных кабинетиках, а другие годами не снимают сапог и спят в обнимку с автоматом. Этот, похоже, из последних. Да и как может быть иначе? Если речь идет об Аверкине, значит, этот тип работает на ГРУ, и конечно же, не в качестве перекладывателя бумажек. Для бумажного офицера у него слишком свободные движения. Интересно, зачем он пришел?
– Прошу прощения, – холодно сказал Валентин Валерьянович, лаская пальцем спусковой крючок спрятанного в ящике