Без единого выстрела

думал он, орудуя тряпкой со сноровкой бывалого дневального. – Интересно, почему рядом с Забродовым я все время чувствую себя недотепой? Стоял в десяти сантиметрах от плиты и не уследил, потому что пялился в окошко, как второгодник на уроке ботаники. Сейчас придет Забродов и скажет, что из-за таких, как я, Чапаев погиб…»
– Ты знаешь, полковник, из-за чего погиб легендарный комдив Василий Иванович Чапаев? – послышалось у него за спиной.
– Знаю, знаю, – проворчал Мещеряков, брезгливо бросая в раковину грязную тряпку и споласкивая под краном испачканные кофейной гущей пальцы. – Не бухти, там еще осталось немного. Можешь мне не наливать.
– Правда? – Забродов наклонил голову и искоса посмотрел на полковника, высоко задрав брови. – А что, над этим стоит поразмыслить.
Благоухая дорогим одеколоном и сверкая гладко выбритыми щеками и подбородком, он вошел в кухню, отодвинул Мещерякова от плиты, налил ему кофе и мигом организовал вторую порцию.
– Что-то ты сегодня грустный, – сказал он, одним глазом поглядывая на Мещерякова, а другим на джезву. – Задумчивый какой-то. Чересчур задумчивый, я бы сказал.
– Следи за своим кофе, а то окосеешь ненароком, – буркнул полковник. – Станешь тут задумчивым, когда кругом такое творится… Кстати, тебе привет от Сорокина.
– Мне очень нравится это “кстати”, – заметил Илларион. – Ну, и как наш полковник?
– Тоже задумчивый, – криво ухмыльнувшись, сообщил Мещеряков. – На его орлах очередной “глухарь” повис. Какие-то отморозки замочили нового русского прямо у подъезда.
– Заказуха?
– Да какое там! Все карманы вывернуты, даже сигареты и зажигалку забрали, не говоря уже о деньгах и ружье. Часы сняли, представляешь?
– Представляю, – с пренебрежительной гримасой сказал Илларион и выключил конфорку. – Обыкновенная шпана.
– Вряд ли, – с удовольствием нюхая свою чашку, сказал Мещеряков. – У шпаны этот тип ходил в авторитетах.
– Гастролеры, – сказал Забродов.
– Может быть, и гастролеры, – согласился Мещеряков. – Но что характерно, Илларион, так это то, что потерпевшего буквально забили насмерть, причем не так, как это делает шпана, а точными ударами – двумя или тремя.
– Так двумя, тремя или несколькими? – спросил Илларион, начиная понимать, к чему этот разговор.
– Возможно, и одним, – ответил полковник. – У него проломлен череп – результат удара головой о край бордюра, – перебита гортань и сломана шея. Каждая из этих травм, сам понимаешь, могла послужить причиной смерти.
– Тогда бил не наш, – равнодушно сказал Илларион. – Наши в драке не звереют – по крайней мере, когда приходится иметь дело с заплывшим жиром денежным мешком.
– А ты откуда знаешь, что он заплыл жиром? – вкрадчиво поинтересовался Мещеряков. Илларион не принял шутливого тона.
– Насчет жира – это я так, к слову, – сказал он. – Но если бы этот-потерпевший сопротивлялся, повреждений на нем было бы больше. Значит, это был наглый и самоуверенный кусок дерьма, давно забывший, что это такое – получать по морде и давать сдачи. Или же он струсил и молча ждал, пока его прикончат голыми руками. Ни то, ни другое не делает ему чести. Но убил его не наш. Можешь так и передать Сорокину, если это он тебя послал.
Мещеряков отхлебнул кофе, зажмурился от удовольствия и покачал головой.
– Специалист, – похвалил он. – А Сорокин меня никуда не посылал. Я ему то же самое сказал и почти теми же словами. А тебя спросил.., ну, чтобы сравнить наши мнения. Сопоставить, так сказать.
– Ну хорошо, – усаживаясь напротив него и закуривая, сказал Илларион. Чашка с кофе курилась горячим ароматным паром у его левого локтя, дым от сигареты тонкой струйкой убегал в открытую форточку. – Ну сопоставил ты. Кстати, я рад, что наши мнения совпали. Растешь, полковник. Но ведь ты же не за этим пришел, правда?
– Я что, не могу зайти к тебе просто так, без повода? – изобразил возмущение Мещеряков.
– Можешь, – не стал спорить Илларион. – Только редко пользуешься этой возможностью.
– Ну знаешь! – На сей раз возмущение Мещерякова было искренним и неподдельным. – Я, между прочим, на службе, и рабочий день у меня ненормированный. Не всем же быть пенсионерами по принципиальным соображениям!
– Пенсионер по принципиальным соображениям, – медленно повторил Илларион, смакуя каждое слово. Оскорбление, как всегда, скатилось с него, как с гуся вода. – Красиво. Надо бы написать транспарант с таким текстом и повесить над дверью. Но вернемся к нашим баранам. Значит, человек ты занятой, так? И твой ненормированный рабочий день сейчас, насколько мне известно, в самом разгаре. А ты в это время сидишь у меня, попиваешь то