Без единого выстрела

коньячок, то кофе и развлекаешь пенсионера светской беседой. Не стыкуется, а? Не очень это на тебя похоже, занятой полковник Мещеряков.
– Много ты понимаешь, Шерлок Холмс занюханный, – буркнул Мещеряков, торопливо поднося к губам чашку так, словно хотел за нее спрятаться. Илларион молча смотрел на него, и под этим спокойным взглядом полковник слегка увял. – Есть такое дело, – сказал он после долгой паузы. – Какая-то сволочь копает под нашу контору.
– Ой, – сказал Илларион, изобразив комичный ужас. – Сволочь, да? Копает? Прямо так под ГРУ и копает?
– Представь себе, – сердито ответил Мещеряков. – Прямо так и копает. ГРУ, конечно, переживет, но может случиться парочка неприятных моментов, связанных с оглаской некоторых наших секретных операций.
– Ну, брат, – качая головой, сказал Илларион, – спасибо тебе. Удивил. Я-то уж, грешным делом, думал, что ко всему привык, но такое… Ну-ка, ну-ка, расскажи, если не секрет.
– Пока что секрет, – угрюмо сказал Мещеряков, – но если так пойдет дальше, очень скоро у нас не останется никаких секретов. Дело в том, что в Москве завелся какой-то мелкий сукин сын…

Фамилия мелкого сукиного сына, о котором полковник спецназа ГРУ Мещеряков собирался рассказать Иллариону Забродову, была Чеканов. Звали его Николаем, по отчеству он был Анатольевич, но по отчеству его, как правило, никто не называл, и бывали случаи, когда Николаю Чеканову приходилось лезть в паспорт или обращаться к матери, чтобы вспомнить, как звали его исчезнувшего много геологических эпох назад отца. Эпохи эпохами, но родителя своего Чеканов никогда не видел и видеть, по вполне понятным причинам, не хотел.
Окружающие называли его Чеком, имея в виду, конечно же, вовсе не тот чек, который выбивает кассовый аппарат в магазине, и даже не тот, которым принято расплачиваться в цивилизованных странах вместо наличных денег. Просто это прозвище хорошо подходило к нему, облегая, как перчатка. Коротенькая кличка кочевала за Чеком из детского сада во двор, оттуда в школу, потом в институт, в армию и даже на работу. На работе к Чеку относились с уважением, но по имени-отчеству величать так и не привыкли. Иногда ему начинало казаться, что, доживи он хоть до ста лет, его по-прежнему будут звать Чеком. Он не имел ничего против: это прозвище нравилось ему гораздо больше, чем имя Николай. Чеку почему-то представлялось, что все Николаи должны быть крупными, широколицыми, плечистыми и непременно толстозадыми. Он же уродился мелким, с тонкими нервными чертами лица и длинными пальцами потомственного пианиста. Впрочем, кроме пальцев и общей субтильности, в нем было меньше общего с музыкой, чем в медной кастрюле: у Чека начисто отсутствовал музыкальный слух, не говоря уже о голосе.
С самого детства Чек был непоседой, фантазером и затейником.
Родственники и педагоги, качая головами над его очередной проделкой, расходились во мнениях: одни прочили ему карьеру великого афериста, другие утверждали, что в тщедушном теле Чека стремительно вызревает удачливый политик. В те переменчивые годы еще не все население страны догадывалось, что это одно и то же.
Прозрение пришло к ним позже, но к тому времени Чек уже вырос и не стал ни тем, ни другим.
Ему было тринадцать, когда у него внезапно погибла старшая сестра. Хоронили ее в закрытом гробу, и обстоятельства смерти, по всей видимости, были таковы, что даже болтливые старухи, проводившие все светлое время суток на скамеечке у подъезда, не отваживались судачить на эту тему, если подозревали, что Чек может находиться где-то поблизости. Чека во дворе любили, несмотря на его проделки, а его мать уважали и жалели, так что он дожил до двадцати четырех лет, пребывая в полном неведении по поводу обстоятельств гибели собственной сестры.
Этот, с позволения сказать, случай как-то подсушил Чека. Он словно повзрослел за одну ночь на десять лет.
Внезапно, буквально в один день прекратились хитроумные проказы и сложные многоходовые розыгрыши. Чек стал серьезным и сосредоточенным, словно бился над решением какой-то важной проблемы. Взрослые понимающе кивали и перешептывались у него за спиной: все понятно, у парня такое горе… Ничего, молодость свое возьмет. Вот успокоится немного, отойдет, и все начнется заново.
Они ошибались, как и тогда, когда гадали о будущем Чека. Переполнявшая его бурная энергия, конечно же, никуда не делась, но он нашел для нее новое русло. Чек страстно увлекся электроникой, которой раньше интересовался от случая к случаю. В школе, где он учился, имелся подаренный шефами компьютерный класс – один из первых в Москве, не говоря уже о Советском Союзе.
Компьютеры