Без единого выстрела

житейские мелочи, бессильные потуги. Собака, так сказать, лает, а караван, как ему и полагается, идет своим курсом. Тогда отчего меня так разбирает?»
Он взял себя в руки, придал лицу обычное благодушное выражение и вступил в свою приемную, где уже вовсю надрывались телефоны, и холеная секретарша с фигурой манекенщицы и двумя высшими образованиями привычно держала оборону, отвечая на звонки приглушенным, предельно вежливым и в то же время холодновато-официальным голосом. Кресла для посетителей были пусты, но в углу у окна маялся Канаш, которого Рогозин заметил не сразу: Канаш имел свойство при беглом осмотре помещения выглядеть просто нейтральной деталью интерьера, наподобие манекена или подставки для цветов.
Рогозин поприветствовал секретаршу, кивнул Канашу и подбородком указал ему на дверь кабинета: заходи.
– Ты еще не в СИЗО? – пошутил он, пропуская его в кабинет.
Секретарша, не прерывая разговора по телефону, улыбнулась бледной мимолетной улыбкой, давая понять, что она в курсе событий и способна оценить юмор и мужество своего начальника, сохранившего способность шутить даже перед лицом крупных неприятностей. Рогозин подмигнул ей, подтолкнул в спину замешкавшегося в дверях Канаша и следом за ним вошел в кабинет.
Здесь он первым делом забрался в бар, налил в стакан “Джека Дэниэльса” и одним глотком опрокинул виски в себя, намеренно не предложив Канашу угоститься. Он был недоволен своим подчиненным и не собирался этого скрывать.
– Ну, – сказал он, наливая себе вторую порцию, затыкая горлышко графинчика хрустальной пробкой и усаживаясь за стол, – чем порадуешь? Что скажешь, Канаш? Опять наколбасил?
– Я? – изумился Канаш. – Честно говоря, я думал, что это вы…
– Правда? – с напускным весельем перебил его Рогозин. – Да что ты говоришь! Я, значит… Вот что, Канаш, прекрати дурака валять. С прокуратурой шутки плохи. Не видишь, что ли, что в стране делается? Всерьез берутся. Так, пожалуй, уже давно не брались, лет шестьдесят уже…
– Так уж и шестьдесят, – проворчал Канаш. Его каменное лицо оставалось неподвижным, лишенным какого бы то ни было выражения, но Рогозин знал его не первый год и видел, что начальнику службы безопасности не по себе. Они старались быть откровенными друг с другом, насколько позволял уровень их отношений и их деловые интересы, и Канаш видел, что Рогозин не врет, говоря, что налет омоновцев и следователей прокуратуры на офис службы безопасности вызван вовсе не его необдуманными действиями. “А ведь и он тоже, пожалуй, говорит правду, – подумал Рогозин. – Пожалуй, он тут действительно ни при чем. Тогда в чем же дело? Неужели за нас действительно решили взяться всерьез?»
Эта мысль окончательно испортила ему настроение, но он не подал виду.
– Как бы то ни было, – сказал он, с откровенным неудовольствием разглядывая грубо вылепленное лицо Канаша, – ты, Валентин Валерьянович, прикрой пока свою торговую точку. Я понимаю, что деньги, которых не заработаешь ты сам, обязательно заработает кто-то другой, но с этим пока придется смириться. Надо осмотреться, понять, чего они, волки, от нас хотят и какие у них шансы это самое получить. И присмотрись заодно к своим людям: возможно, кто-то из них занялся самодеятельностью – Исключено, – буркнул Канаш. – Хотя…
– Вот именно, – сказал Рогозин, – хотя… Тут за себя нельзя ручаться, а ты расписываешься за других. Не надо, Валик. Не стоит рисковать репутацией.
Он знал, что Канаш терпеть не может, когда его называют Валиком, и сделал это намеренно – накопившееся раздражение требовало выхода.
Канаш не подал виду, что его задели слова Рогозина, но каменные желваки на его скулах напряглись и немного походили вверх-вниз, прежде чем исчезнуть.
Рогозин сдержал насмешливую улыбку и снял плоскую трубку внутреннего телефона, который уже некоторое время молча мигал лампочкой, сигнализируя о том, что секретарша желает что-то сообщить шефу.
– Что у вас, Инга? – спросил он, даже не глядя на Канаша.
Видя, что разговор закончен, Канаш встал и двинулся было к дверям, но Рогозин, повинуясь безотчетному импульсу, остановил его движением руки. Канаш пожал плечами и снова опустился в глубокое кресло для посетителей.
– Кто-то все утро требует, чтобы я связала его с вами, – доложила секретарша. – Он на второй линии. Вы ответите?
– Кто-то? Требует? – переспросил Рогозин, тоном давая понять, что подобная форма доклада кажется ему, мягко говоря, странной. Он посмотрел на Канаша. Канаш позволил себе едва заметно приподнять брови, демонстрируя вежливое недоумение. – И кто же он, этот таинственный незнакомец?
– Он отказывается назвать себя, – немного смущенно