Без единого выстрела

на коленях просторные джинсы, вываренные по моде начала девяностых. На тонкой переносице сидели очки в металлической оправе с захватанными линзами, придававшие этому странному типу неуловимое сходство с рассеянным профессором из какого-нибудь старого комикса. В общем и целом вид у него был самый безобидный, но Канаш отлично знал, что за этим засаленным фасадом скрывается по-настоящему страшный человек. Сам по себе он был неспособен обидеть муху, но его связи, как нити гигантской паутины, простирались далеко в темноту – насколько далеко, Канаш не знал и знать не хотел. Из этой темноты, повинуясь отданному едва слышным голосом приказу, время от времени выныривали безликие чудовища, обремененные грузом огнестрельного оружия и тротила, – выныривали, делали свое дело и бесшумно растворялись в темноте, оставляя после себя изрешеченные пулями трупы и пылающие остовы домов и автомобилей. Насколько было известно Канашу, ни одна из “заказух”, осуществленных через посредничество этого человека, никогда не была раскрыта. Это был гениальный диспетчер, не принадлежавший ни к одной из многочисленных работавших на территории Москвы группировок и ухитрявшийся плодотворно сотрудничать с каждой из них.
Канаш щелкнул пальцами, подзывая пробегавшего мимо официанта, и потребовал еще два коньяка. Получив заказ, он прихватил обе рюмки и переместился за столик очкарика. Тот никак не отреагировал на появление за своим столиком соседа и, казалось, даже не заметил пододвинутой к нему рюмки.
– Здравствуй, Аполлоша, – поздоровался Канаш. Он понятия не имел, имя это или кличка, но так этого человека называли все, кого он знал. – Есть разговор.
– Серьезный? – по-прежнему глядя в сторону, спросил Аполлоша. Губы его при этом, казалось, не шевелились вообще, а если и шевелились, то лишь самую малость.
– Да как тебе сказать, – ответил Канаш. – Я еще и сам толком не знаю.
– Значит, предварительный, – констатировал его собеседник таким тоном, словно сообщал, что у Канаша нехорошо пахнет изо рта.
– Предварительный – не значит несерьезный, – сказал Канаш. – Когда я буду знать, нужны мне твои услуги или нет, у меня может не оказаться времени на то, чтобы тебя разыскать.
– Ясно, – сказал Аполлоша и впервые с начала разговора посмотрел на Канаша. – А, это ты, Валек…
Канаш поморщился, но ничего не ответил. Он не переваривал вольностей со своим именем, но Аполлоша мог ему пригодиться еще до наступления ночи, и он безропотно проглотил “Валька”.
– Так что у тебя за клиент? – снова принимаясь глядеть в сторону, как бы между делом поинтересовался Аполлоша. – Кто-нибудь из деловых?
– Сам не знаю, Аполлоша, – честно ответил Канаш. – Клиент не мой, а тот, кто мне его подсеял, что-то темнит.
– А подсеял его тебе, конечно, твой бугор, – уверенно сказал Аполлоша. – Нехороший он человек, Валек, поимей это в виду. Скользкий. Хотя это, конечно, не моего ума дело.
– Да чего там – не твоего ума, – вздохнул Канаш. – Уж что есть, того не отнимешь. Но я ведь с ним не трахаюсь, а только работаю, так что плевать я хотел, какой он там на ощупь – скользкий или, к примеру, шершавый. Про что ты говоришь, я понимаю, и подляну себе кинуть не дам. А что касается клиента, то сегодня ближе к вечеру я буду точно знать, что он за птица и как нам с ним поступить. Я только хочу знать, могу ли я на тебя рассчитывать.
– Если бабки есть, то, конечно, можешь, – ответил Аполлоша. – А за своим бугром следи в оба. Не нравится он мне. Такому кореша продать – все равно что плюнуть.
Канаш распрощался с ним и вышел из кафе. Солнце, которое светило почти весь день, опять занавесилось тучами, и на асфальте стали появляться первые темные крапинки. Припаркованный у бровки тротуара “чероки” был сплошь усеян мелкими дождевыми каплями, издали похожими на пупырышки, которыми покрывается озябшая кожа. Канаш сел за руль и закурил сигарету. Слова Аполлоши, сказанные о Рогозине, не выходили у Валентина Валерьяновича из головы. Никакой Америки Аполлоша ему не открыл, все это Канаш прекрасно знал и без него, и инструкции, данные им около часа назад Чеку, далеко выходили за рамки, установленные самим Рогозиным. Если бы Рогозин узнал, что Канаш намерен записать его разговор с незнакомцем, который звонил ему утром, он…
«А вот интересно, – вдруг задумался Канаш, – что бы он стал делать, узнав, что я собираю на него досье? Он ведь столько лет таскает каштаны из огня моими руками, что наверняка давно позабыл, как делаются такие дела. Уволить меня он побоится. Убить – кишка тонка. Он даже посадить меня не может, не сев вместе со мной. Разве что наймет какого-нибудь одиночку из любителей. Сейчас их до черта развелось, этих вольных стрелков. И, кстати,