Без единого выстрела

один из эпизодов минувшей ночи, когда полумертвый от потери крови, усталости и болевого шока Баландин заставил его снять повязку, помочиться на нее и снова наложить вонючий бинт на рану. “Дурак ты, сява, – сказал он Чеку в ответ на его слабый протест. – Это же самое что ни на есть верное средство. Вот увидишь, заживет, как на собаке. Если бы не это дело, я бы уже десять раз сгнил.
Руки мои видал? Этим и лечился. Так что не сомневайся, сява, поливай…»
«Это не человек, – подумал Чек, с трудом прожевывая столовские пельмени. – Это какой-то оживший моток колючей проволоки. Потерял черт знает сколько крови, и при этом пьет водку, как воду из-под крана, и держится, как генерал на параде. Интересно, что он станет делать, когда достанет Рогозина? Наверное, рассыплется в пыль и развеется по ветру…»
Баландин вынул из кармана похожую на ухват левую руку, ловко подцепил со стола бутылку, до половины наполнил стаканы и не чокаясь, без тоста опрокинул свою порцию в черный тоннель глотки.
– Как? – переспросил он, подцепляя своим ухватом кусок хлеба и поочередно поднося его сначала к левой, потом к правой ноздре. – Нормально, сява. На двадцать косарей этот фрайер раскололся.
– Не густо, – сказал Чек, стараясь не смотреть на его руку и вертя в пальцах граненый стакан. – Но я, признаться, и на это не рассчитывал.
– Я тоже, – кивнул Баландин, забрасывая обнюханную корочку в рот и принимаясь хищно, с аппетитом жевать. На его скулах заплясали желваки. – Я, признаться, думал, что все эти компьютеры, компакт-диски и пароли – чистое киношное фуфло. Как можно отдавать деньги – большие деньги! – за то, что даже нельзя взять в руки? Да чего там в руки – на это и поглядеть-то нельзя! А оказывается, этим тоже можно торговать. Нет, сява, если так пойдет и дальше, ты у меня человеком станешь.
– Я и так человек, – устало сказал Чек уже, наверное, в сотый раз. – И зовут меня Чеком.
– Тебя зовут сявой, – грубо отрезал Баландин, – и будут так звать, пока я не решу, что хватит… А пельмешки хороши! У дяди такими не угощали.
Чек поморщился. Пельмени, которые так нахваливал Баландин, на вкус напоминали дерьмо с перцем.
– Погоди, сява, – продолжал Баландин, ловко орудуя вилкой, – мы с тобой еще гульнем! Вот разберемся с нашим Юриком, и на все оставшиеся бабки загуляем так, что чертям тошно станет. А пока придется потерпеть. До такого туза добраться больших бабок стоит… Кстати, о бабках. Что мы этому фрайеру, Аверкину твоему, взамен бабок отдадим?
Чек вздрогнул – об этом он как-то не подумал. Присутствие Баландина спутало ему все карты, и он напрочь позабыл, что речь идет не об ограблении, а о торговой сделке.
– Ч-ч-черт, – сказал он. – Диск-то у меня в машине! А ты серьезно хочешь отдать ему этот диск?
Баландин склонил голову к плечу и с любопытством посмотрел на него.
– А ты чего хочешь? – спросил он. – Замочить его, что ли, за двадцать косарей? Нет, в лагере, конечно, за пачку чая могут на пику посадить, ну так то в лагере, а на воле дело другое. Мочить, сява, надо, когда другого выхода нет.
– Как старуху, – негромко подсказал Чек.
– Ну чего ты привязался ко мне с этой старухой? – миролюбиво прохрипел Баландин. – Я же говорю, несчастный случай… И вот, что, сява: ты меня не подкусывай, не люблю. И слинять не пытайся, все равно не получится. Я тебя и мертвый не выпущу, пока ты мне нужен будешь. Да ты не зыркай, не зыркай глазенками-то! Думаешь, петушится волчина лагерный, перья распускает? Вот тебе, – он сделал неприличный жест, – перья. Как ты думаешь, почему тебя старуха ночью на кухне замела?
Чек пожал плечами и выпил свою водку.
– Половица скрипнула, – сказал он неохотно.
– Хрен тебе – половица! Да эта старая коза так храпела, что над ней можно было из пушек палить. Почуяла она тебя, понял? Во сне почуяла, что ты к ее добру лапы тянешь. Без этого чутья в лагере каюк.
– А при чем тут лагерь?
– А при том, что я против этой бабки такой же сява, как ты против меня. Я, к примеру, просидел на одиннадцать лет больше, чем ты, а она – на четырнадцать больше, чем я. Слыхал про пятьдесят восьмую статью? Это я к тому, чтобы ты не мечтал меня кинуть. Не, выйдет, сява. Почую. Почую и замочу без всякой воспитательной работы. Это ты усвой… Чек. Так что делать будем?
– Надо идти за машиной, – вздохнул Чек.
– Заметут, – с сомнением отозвался Баландин. – Ты где ее бросил?
– На стоянке, – пожав плечами, ответил Чек. – На охраняемой.
– Ну и дурак, – заметил Баландин. – Считай, что ее уже вычислили и пасут – либо менты, либо твои сослуживцы.
– Сам дурак, – огрызнулся Чек. – Что же, я на улице ее должен был оставить? Да там одной аппаратуры тысяч на десять, не говоря о самой машине…