Без единого выстрела

блестящее будущее и, главное, большой папа. А что у тебя – сам знаешь. Так что ты, гражданин Баландин, запросто потянешь на организатора. Учитывая характер преступления и отягчающие обстоятельства, это будет лет пятнадцать, а те и, чем черт не шутит, полновесная “дырка”… Так что подумай, Баландин, стоит ли игра свеч.
Баландин думал. Это было непривычное занятие. Сосед по камере, вечно потный красномордый брюхай, вдоль и поперек исполосованный мастями, посоветовал ему взять все на себя. Спустя четыре года Баландин встретил его на этапе.
Кто-то издалека показал ему смутно знакомое лицо и объяснил, что это знаменитый на все лагеря стукач и подсадной, которого тысячу раз клялись посадить на пику и который вопреки здравому смыслу и лагерным законам продолжал жить: жрать, пить чифирь и странствовать из зоны в зону, из одного следственного изолятора в другой, верой и правдой служа кумовьям и следакам. Но тогда, в своей самой первой камере, Баландин этого не знал, и слова разжиревшего провокатора казались ему чуть ли не голосом с небес. Сосед подсказывал выход – не самый приятный, но единственно возможный. Все, чего мог добиться Баландин, отстаивая правду, – это утянуть Рогозина за собой, намотав себе самому лишний срок, а то и, как недвусмысленно намекал следователь, высшую меру.
Лишь годы спустя до него дошло, что все было разыграно, как по нотам, и наверняка щедро оплачено из глубокого кармана Рогозина-старшего. А тогда, тем дождливым серым летом, он не придумал ничего лучшего, как подписать признание.
Рогозина в зале суда не было. Прокурор задавал Баландину вопросы, на которые нужно было отвечать только “да” или “нет”. Баландин, которому все это окончательно осточертело, отвечал “да”: да, да, да. Был. Знал. Пил. Курил. Занимался развратом. Да. Был пьян, ничего не помню, да. Да, угнал. Пытался скрыться. Да.
Что – да? Ну как это – что? Да, признаю. Конечно, признаю. Раскаиваюсь, да. Чистосердечно.
Показания свидетеля Рогозина были представлены суду в письменном виде и зачитаны вслух. Свидетель Рогозин сообщал, что он ровным счетом ничего не знает, и что в машине вместе с подсудимым Баландиным оказался против собственной воли: Баландин вынудил его погрузить тело в багажник и сесть за руль, угрожая ножом. Что это был за нож, куда он потом подевался, и каким образом обнаруженная на теле сперма Рогозина превратилась в сперму его приятеля Баландина, показания не объясняли. Баландина очень впечатлило то обстоятельство, что эти вопросы никого, кроме него самого, не волновали.
Позже пришла обида, а следом за ней холодная, лишенная всяких примесей злоба.
За одиннадцать лет лагерей Баландин потерял все, кроме этой злобы. Взамен он приобрел пожизненную хромоту и массу хронических заболеваний, самым веселым из которых был туберкулез, уже вошедший в стадию кровохарканья.
Продолжая внимательно разглядывать рекламный щит, Баландин запустил клешнястую руку в задний карман джинсов и вынул кожаный бумажник, который свистнул у закемарившего по пьяному делу командировочного вместе с паспортом и дорожной сумкой. Наличности в бумажнике было негусто, но Баландин не думал об экономии: прежде чем пришить Рогозина, он намеревался как следует его подоить. Он даже знал, где искать старого дружка: перед самым выходом на свободу ему удалось посмотреть в программе “Время” интервью с главой концерна “Эра” Рогозиным.
Порывшись в бумажнике, Баландин выудил оттуда телефонную карточку и уже в который раз с интересом осмотрел ее с обеих сторон. Когда его посадили, таких еще не было. В ту пору многого не было из того, что он видел сейчас вокруг. А машины-то, машины! Куда до них похожей на бронированную мыльницу “вольво”, на которой они с Рогозиным пытались вывезти с дачи труп!
Глядя вокруг, Баландин чувствовал себя путешественником во времени – конечно, совсем не тем, которого описал Уэллс в своей “Машине времени”. Да и совершенное Баландиным путешествие вряд ли заслуживало доброго слова. Ему вспомнилось, как один доморощенный зоновский философ убеждал его, что все на свете делается к лучшему: дескать, не случись этого убийства, он, Баландин, продолжал бы считать Рогозина своим закадычным другом, и тот непременно подставил бы его в какой-то другой ситуации, так что все могло закончиться еще хуже.
«Баран ты, – сказал философу Баландин. – Куда уж хуже-то?” Насколько он мог припомнить, философ так и не нашелся с ответом.
Больше не глядя на рекламный щит с телефонной красоткой, Баландин закурил еще одну сигарету и обвел площадь долгим пристальным взглядом. Его внезапно охватило расслабляющее чувство возвращения домой, словно он был вернувшимся из кругосветного плавания моряком.