Без единого выстрела

у него в руках.
– А что говорить? – нехотя обронил он. – Я – человек конченый. А только как хочешь, Арон, но этого пидора я убью.
– А если его убью я? – с любопытством осведомился Арон.
– Тогда убей и меня, – словно со стороны слыша собственный голос, сказал Баландин. – Потому что за ивой должок, и мне по барабану, кому его отдать – ему или тебе.
Двое блатных шагнули вперед, как роботы, но Арон остановил их небрежным жестом руки с зажатой между пальцами сигаретой.
– Спокойно, – сказал он. – На первый раз прощаю, но имей в виду, что с ворами так не разговаривают. Слушай сюда, сявка. Будешь моим быком. Этот мудак, – он кивнул в сторону Мосла, – твой. Остальных – тех, которые тебя вместе с ним опускали, – не трогай, заметут. Кум тебя пасет. Будешь хорошо работать – дам мазу. Нет – подохнешь, как пес под забором. Все понял?
Баландин молчал целую минуту.
– Нет, – сказал он наконец, и блатные снова подались к нему. Арону пришлось повторить свой нетерпеливый жест, чтобы его псы с явной неохотой вернулись на место.
– Чего ты не понял? – спросил Арон.
– Что такое бык?
Кто-то фыркнул в кулак. Арон сокрушенно покачал носатой головой.
– Ну что за молодежь пошла? – с огорчением спросил он. – Серые все какие-то, тупые, как валенки… Куда смотрит школа? Наша советская школа, самая лучшая и прогрессивная школа в мире… Бык – это боец, понял? Я называю тебе имя, а ты делаешь так, чтобы это имя стало пустым звуком. За это ты живешь как король и ходишь в авторитете. Теперь понял? Выбирай: живой бык или мертвый пидор.
Баландин медленно кивнул.
– – А чего тут выбирать? – сказал он. – Особенно если первое имя, которое ты назовешь, – Мосол.
– Вообще-то, быку мозги без надобности, – ответил Арон, – но когда они есть, это, бля буду, приятно. Просто для разнообразия. Ну чего ты еще ждешь?
Мосол вдруг забился в руках державших его людей, складываясь пополам, резко выгибаясь, выворачиваясь из захвата, мотая головой и нечленораздельно вопя. Его заломали, зажали ему рот, запрокинули назад голову, схватив за волосы, и разорвали на груди рубашку.
– Сюда, – сказал Арон, приложив длинный чистый палец к волосатой груди Мосла чуть правее и ниже левого соска. – Привыкай работать чисто.
Баландин шагнул вперед, поднимая заточку, и улыбнулся прямо в бешено выкаченные, до краев полные животного ужаса глаза Мосла.
Вечером, после отбоя, к нему подошел один из блатных. В руках у него были состряпанная из механической бритвы татуировочная машинка, комок ваты и флакон с черной тушью. Операция заняла каких-нибудь полчаса. В конце концов блатной протер вспухшее, ноющее плечо смоченным в одеколоне ватным тампоном, осмотрел результаты своей работы и удовлетворенно кивнул. Баландин вывернул плечо, наклонил голову и посмотрел вниз.
Оттуда, с покрасневшего участка воспаленной кожи, на него яростно и непримиримо глянула свирепо наклоненная голова готового к смертоносному рывку быка…
– ..Еще вопросы есть? – спросил Баландин. В горле у него першило с непривычки – так много он не говорил уже много лет, а может быть, и никогда в жизни.
Чек немного помолчал. Он снова вынул из кармана сигареты, и хромой зек заметил, что руки у его напарника больше не дрожат.
– Вопросы есть, – невнятно сказал Чек, раскуривая сигарету. – Вопросов много, но я задам только один. Ты стихи писать не пробовал?
– Чего?!
– Стихи. Как это там… Однажды в студеную зимнюю пору лошадка примерзла пипиской к забору…
Очень художественно излагаешь, я прямо заслушался. Так как насчет стихов, бычара?
Теперь замолчал Баландин. Некоторое время он задумчиво двигал бровями, катал на скулах каменные желваки, сердито хмурился, а потом вдруг хмыкнул и с треском ударил Чека по спине искалеченной ладонью.
– Козел ты, сява, – сказал он. – Ох, и козел… Но человека из тебя сделать можно, отвечаю.
– Вот спасибо, дяденька, – поправляя на плече ремень сумки, ответил Чек.
Он не знал, в чем причина, но рассказ Баландина поселил в его душе покой. Теперь он окончательно уверился в том, что хромой волк не отступит и не станет отвлекаться на мелочи до тех пор, пока гнилое сердце Рогозина не остановится на середине удара.
Это было все, что хотел знать о своем напарнике Чек.

Проводив председателя присланной прокуратурой комиссии до дверей кабинета, Канаш вернулся за стол и с удовольствием закурил. Его лицо с сильно выдающимся вперед утиным носом сохраняло обычное непроницаемое выражение, но в душе Валентин Валерьянович был доволен впервые за много дней. Собственно, ничего неожиданного и радостного не