Без жалости

мужчина.
— Я композитор и я поэт.
— Простите, но… Погодите, так вы тот самый Онищенко?! — хлопнул он себя по лбу.
— Не знаю, какой тот самый, но я Онищенко, — пожал я плечами.
— Но, позвольте, это же ваши песни — Лебеди, Звёздочка моя, песня о флаге и другие?
— Да, это мои песни, — кивнул я.
— Так это совсем другое дело! — тут же подхватился первый, — Присаживайтесь, пожалуйста! Позвольте представиться, председатель комиссии — Тимошкин Иван Петрович. Знаете, не смотря на незначительные недостатки, ваш вариант гимна, очень интересен и перспективен. Признаться, мы не ожидали, что именно вы подадите заявку на конкурс. Да ещё придёте с готовой песней и уже в записи. Как вам это удалось?
— Мир не без добрых людей, — пояснил я, мысленно прикалываясь, как они засуетились и изменили тон разговора, — Доброе слово и кошке приятно. Мне достаточно было попросить, и люди отозвались. Разве это не священный долг каждого советского человека помогать другому советскому человеку?
— Да, да, конечно, — поскучнело лицо председателя, а другие члены комиссии, вообще самоустранились от беседы.
— Вот я и говорю, мир не без добрых людей, — нажал я, — Так что вы скажете, о моём варианте гимна?
— Вы знаете, лично мне он очень понравился, но… — он замялся, — Нужно дать послушать ещё некоторым людям. Ну, вы понимаете?
— Разумеется, я вас понимаю, — улыбнулся я, — Возьмите пластинку, дадите послушать этим уважаемым людям. Когда к вам подойти?
— Мы с вами свяжемся, товарищ Онищенко, — обрадовался председатель, протянув руку прощаясь.
— Ну, тогда до встречи? — я пожал ему руку и приветливо кивнул остальным.
— До свидания, товарищ Онищенко, — раздался нестройных хор голосов.
Вот так-то, а то — рифма хромает, ритм не совпадает. Мозги у вас не совпадают, но я вам их на место поставлю. Что-то в сон потянуло, пойти подремать, минут шестьсот, что ли? А то, ночью опять к товарищу Сталину идти на свиданье. Интересно, они на меня там засаду устроили или нет? Хотя пофиг — Зорро не ищет лёгких путей!

Сегодня меня вызывали в деканат и вставляли пистон. И ведь было бы за что. Но я теперь точно знаю, что не зря люди негров не любят.
Сидели мы с парнями на перемене, балдели. Девочек разглядывали, обсуждали особенности их физиологии, пристрастий и умственное развитие. Как всегда, чуть сзади-сбоку, стояла Сонька, державшая меня за ремень брюк. Есть у неё такая милая привычка, видимо чтобы не сбежал или для собственной устойчивости. И тут идёт он — Лумумба цвета спелого баклажана. Таких баклажанов у нас на курсе штук пять учится. Не знаю, кем они у себя в Африке были, когда на пальмах сидели, но у нас в МГУ они в почёте у руководства и определённой части учащихся. Носятся с ними как со стеклотарой, в рот заглядывают, на все общественные мероприятия приглашают. Ну как же — угнетаемый народ, потенциальные коммунисты и строители Светлого будущего в африканских джунглях. Не знаю, что они там строить могут, но вот пожрать и дурака валять, они могут великолепно. И вот идёт этот баклажан, а тут я решил ему сделать приятно и пропел, нежным, хриплым голосом:

И вот этот потомок обезьян, услышал моё душевное исполнение, и с криком «Банзай!» или ещё как-то так, кинулся в нашу сторону. Я не знаю, что он хотел сделать. Может время узнать или дорогу в библиотеку спросить, но морда у него была серьёзная. Впрочем, это уже было неважно. Когда он попал в зону поражения моего кулака, произошло столкновение наших интересов. Народ заинтересованно смотрел на близкого родственника шимпанзе, который лежал у наших ног. А тот, невозмутимо смотрел в потолок, собрав глаза к переносице.
— Чего это с ним? — обеспокоенно спросила Сонька.
— Наверное, отравился, — пожал я плечами.
— Чем?
— А что обычно негры жрут? Бананами, наверное.
— В прошлый раз ты говорил, что кокосами.
— А какая разница? Может, у них кокосы закончились?
Не успели мы обсудить эту очень важную для любого студента тему — польза правильного и сбалансированного питания, как зашевелился негр. Приняв сидячее положение, он какое-то время хлопал глазами, потряс головой, потом поднялся на ноги и, не оглядываясь,