Без жалости

это всё потом.
— Слушай, а ты слышал — Степанов умер, — улучшив момент, сообщил Василь.
— Да ты что? — сделал я большие глаза, — Ну, надо же! Такой человек был, такой человек… А кто это вообще?
— Эм? — Василь потряс головой и подозрительно посмотрел на меня, — Ты чего? Это же мент, который…
— Василь, да помню я кто это такой, — рассмеялся я, — Ну помер Максим, да и хрен с ним.
— Какой Максим? — не въехал Василь, но потом видимо дошло, — А! Вон ты про что. Ну, так-то да. Но помер он странно, не слышал?
— Да откуда, — пожал я плечами, — Так что там с ним приключилось?
— Говорят, застрял головой в ограде и шею себе свернул, пытаясь вылезти. Так и нашли его окоченевшим под утро.
— Ты смотри-ка, милиционер, а через ограды лазает как шпана дворовая, — неодобрительно покачал я головой, — Это до добра не доводит. Какой он пример детям подаёт?
— Хм… — Василь подозрительно на меня посмотрел, — Только вот, чтобы его оттуда вынуть, пришлось решётку пилить. Прутья очень толстые, такие, что толпой разжать не могли. Да и те, кто там был, никак не могут понять, как он умудрился туда голову засунуть, слишком уж щель узкая.
— Ну, все знают, что Степанов был скользкий тип, — оскалился я в усмешке, настроение было хорошее.
— Значит, ничего не слышал про это? — снова переспросил Василь.
— Вот теперь услышал от тебя.
— Ну, так ты же у меня для чего-то адрес его брал и…
— И… Ничего я не брал, ничего не спрашивал и никакого Степанова не знал, и знать не желаю. Ты меня понял, Василь? — по-прежнему улыбаясь, я пристально посмотрел ему в глаза.
— Ладно, понял, — ответил он и неожиданно ухмыльнулся, — Я так и думал, что ты не простой Студент.
— Да что ты! Я самый простой из самых простых студентов. И это, Василь… Если нездоровый интерес кто-то будет проявлять в мой адрес, свиснешь?
— Не вопрос, — кивнул он, — Сам знаешь, как только — так сразу.
— Ну и добро, — хлопнул я его по плечу и гулянка продолжилась.

Отгуляли мою днюху весело и шумно. Погода тоже не подвела, было безветренно, ударил лёгкий морозец и пошёл снег. Сонька слегка пьяная от вина и переполнявших её эмоций, кружилась под фонарями и заливалась смехом. На душе было так хорошо…
Тут же, под фонарём, в вихре кружащихся снежинок, я сделал Соньке предложение — выйти за меня замуж. Она обещала подумать и тут же согласилась. Но с условием, что домой я её понесу на руках. Пришлось нести. Правда, через какое-то время потребовала поставить её на землю и снова начала прыгать и кружиться.
Как-то совершенно незаметно, пролетел ноябрь, а за ним и декабрь. От всех общественных мероприятий я отпинывался всеми конечностями, пока не отвязались. Изредка выступал в «Метрополе», примерно по одной песне в месяц, записывали с моим главрежем ВРК на грампластинку и потом в записи выдавали в эфир. В политику я не лез, хотя попытки вовлечь меня в это дело были и не прекращаются до сих пор. В богему местную я тоже не лезу, мне они не интересны. Есть мой дом, есть моя Сонька, есть определённый круг друзей и знакомых. Что мне ещё надо? Да ничего.
Тридцатого декабря, в «День образования СССР», в эфир вышла очередная песня, которая практически сразу стала популярной у народа:

А на следующий день, тридцать первого декабря, меня чуть ли не под конвоем, отвезли на новогодний концерт в Кремль, перед которым была церемония награждения. Естественно, поехал я туда не один, а с Сонькой. Вопрос поставил ребром — или с Сонькой или вообще не поеду. Выслушав меня, военные переглянулись и заржали. После чего сказали, что их командир — Власик, примерно так ситуацию и описал. Что без Соньки не поеду, как бы меня они не пугали. Так они ещё с ним поспорили, типа, никуда я не денусь, хвост подожму и побегу. Но обломались. Ничего, я им всем припомню, как