Бездна. Дилогия

только не в качестве еды.
Вобла достала огромный и острый, как бритва, нож, при помощи которого, приложив массу усилий, смогла-таки разрезать проклятую буханку пополам. Отправив одну из половинок обратно в рюкзак, вторую она поделила на восемь, приблизительно равных, частей. Хоть части эти и были приблизительно равны, мне всё равно, достались самые маленькие. Помимо хлеба, Вобла выделила полбанки тушёнки, выложив её поверх этих крошечных кусков. Себе она оставила банку с подливой, обделив и в этот раз. В общем, с моей точки зрения, делёж пищи был произведён несправедливо. Видимо по этой причине я остался голоден. Запив съеденное парой крохотных глотков воды, которые мне разрешили сделать, я потащился на своё место.
— Хорошо, но мало, — сказал я, устраиваясь поудобнее.
— Гляжу я на тебя и поражаюсь, — сказала Вобла, покачивая головой, — у тебя в башке какой-то фильтр стоит или как? Ладно я, хер с ним, уже привыкла хоронить знакомых и друзей, но ты же, мать твою, лох лохом, оружие первый раз в руки взял, а с тебя как с гуся…С девкой только переспал, шуры-муры, любовь-морковь, я же видела, как вы за ручки держались. А потом — п…дык и нет её, а ты спокоен, точно удав. Как ты так можешь?
Ну хорошо, определённая доля правды в её словах была. Моя благоверная неоднократно верещала, дескать во время скандалов я совершенно непрошибаемый и отхожу после них, намного быстрее, почти моментально забывая об отшумевшей грозе. Возможно (но не факт) происходящие события были позначительнее семейной ссоры, но относился я к ним точно так же. Нет, я не был бесчувственной сволочью: наверное, Вобла была права и в моей голове действительно стоял какой-то предохранитель, отсекающий слишком сильные эмоции.
— Я в этом не виноват, — пояснил я, закрывая глаза, — между прочим, с твоей стороны просто безнравственно обвинять меня в бесчувственности. Помнится, кто-то спокойно посылал людей на верную смерть, пытаясь добиться своей цели. А теперь, когда пришла ваша очередь, вы и взвыли. Вот и вся подоплёка твоей речуги.
— Умник, — хмыкнула Вобла и на некоторое время умолкла.
Спустя несколько минут, когда меня начало конкретно клонить в сон, сквозь полупрозрачную подушку дрёмы, я услыхал приглушённые всхлипывания. Больше всего это напоминало поскуливание больного щенка, к чему я был весьма восприимчив. Пришлось пробудиться. Вобла сидела, спрятав голову между худыми, как палки, ногами и её плечи мелко вздрагивали. Это не походило на обычную бабью истерику, да и не склонна была моя спутница к таким слезоизвержениям. Видимо, оставшись один на один со своими мыслями, она вернулась к моменту гибели друга.
— Вы с ним любовниками были? — очень осторожно поинтересовался я, памятуя, с кем имею дело. Но оставлять человека в подобном состоянии было просто невозможно.
— А тебе какое дело?! — Вобла, вскинув зареванную физиономию, оскалилась, но тут же поникла, — ты, один хрен, не поймёшь: каково это — единственный близкий человек, во всём мире.
Я помалкивал. Главное — это задать тон разговору и дожидаться, пока слова потекут рекой, освобождая больную душу от накопившегося гноя. Вобла некоторое время колебалась, растирая покрасневшие щёки, но в конце концов, решилась.
— Понимаешь, приятель, — сказала она, — мы же с ним детдомовские. Никаких родственников, ни родителей, ни братьев-сестёр — никого. А я и в детстве была девкой тощей, как скелет, пальцем перешибить можно. Все норовили ударить, отобрать кусок хлеба, оскорбить. Думала руки на себя наложить. Не смей смеяться, говнюк! Уже приготовила бутылку бензина и спички. Решила, как все пойдут в столовку, заберусь на стол и подожгу себя. Сижу с этой бутылью, слезами заливаюсь, а тут заходит в мой закуток пацан, башка круглая, как арбуз и ещё подстрижен смешно так, ёжиком. Смотрит на меня пристально так, а потом бутылку вырвал из рук и к себе. Понюхал, поглядел на меня и говорит: «Ты чё, дура, надумала?». А я молчу, ни фига сказать не могу. Потом, кое-как выдавила из себя: «Всё равно помру». Думала плюнет и уйдёт, на кой хрен ему эта доходяга. А он, нет, присел рядом, погладил по голове и говорит: «Колись, какие проблемы?». Я совсем нюни распустила, давай рассказывать ему, про все печали и горести. Кое как успокоил, сказал: будет за мной присматривать и в обиду никому не даст. До сих пор не знаю, зачем я ему была нужна, но своё обещание он сдержал.
Вобла смолкла, а её измождённое лицо точно просветлело. Видимо ей вспоминалось что-то хорошее из её невесёлого прошлого. Не могу сказать, будто я слушал эти излияния с таким уж бешеным интересом, скорее мне хотелось закрыть глаза и как следует выдрыхнуться. Мой мозговой фильтр за сегодняшний день успел порядочно засориться, поэтому