Блаженны мёртвые

Спасательный жилет, обнаружившийся в доме, оказался ему мал — с завязочками на животе Малер смахивал на гигантского младенца. Ничего, обойдется без жилета. Какая теперь разница. Малер заглянул к Элиасу, который лежал на кровати под картинкой с троллями, но заходить не стал. Не захотел. Взяв канистру, он вышел из дома.
— Ну что же, — обратился он к Анне, — я поехал.
Развесив белье, Анна присела, уперев руки в колени.
— Пап, — мягко произнесла она. — Ну перестань.
— Что перестать?
— Просто перестань. Не надо.
Малер прошел мимо дочери и забрался в лодку. Анна добавила:
— Ты там поосторожнее.
— Постараюсь.
Когда звук мотора затих за островами, Анна улеглась на теплые камни, подставляя лицо предзакатному солнцу. Полежав так какое-то время, она принесла из дома Элиаса, завернутого в одеяло, и уложила его рядом с собой.
Затем она перевернулась на бок и, приподнявшись на локте, уставилась в самую середину почерневшего лба сына.
Элиас?
То, что она услышала в ответ, не было словами. Это было даже не ответом, скорее молчаливым подтверждением: я здесь. Раньше Элиас по-настоящему говорил с ней, последний раз — пока она косила траву, а ее отец занимался с ним своими дурацкими упражнениями.
Вытаскивая камень, застрявший в газонокосилке, она вдруг услышала голосок Элиаса:
Мама, иди сюда! Дедушка сердится. Я так не…
Резкий визжащий звук заглушил голос сына. Вбежав в дом, она обнаружила Элиаса лежащим на полу под опрокинутым стулом. Как только она перестала различать голос сына, визг исчез.
Был и другой случай. Дело было ночью. Она тогда проспала всего несколько часов — она и заснула-то скорее от изнеможения. Сложно было заснуть, зная, что Элиас лежит в своей кровати, уставившись в потолок. Стоит ей погрузиться в сон — и ее мальчик останется совсем один.
Анна спала на матрасе возле его кровати, когда ее разбудил голос сына. Вздрогнув, она села и взглянула на Элиаса, лежащего с открытыми глазами.
— Элиас? Ты что-то сказал?
Мама…
— Да?
Я не хочу.
— Что ты не хочешь?
Не хочу быть здесь.
— В этом доме?
Нет. Не хочу быть… здесь.
Больше он не успел ничего сказать — послышался резкий свист, набирающий силу. Прежде чем звук превратился в пронзительный скрежет, Анна почти физически ощутила, как Элиас сжимается, отступает, прячась в своей оболочке, словно бы часть его на время покидала тело, и теперь они снова общались без слов, посредством смутных ощущений.
И еще.
Каждый раз, когда Элиас исчезал, он делал это из страха. Анна это чувствовала. То, чего боялся Элиас, было как-то связано с этим жутким завыванием.
Сейчас, на скалистом берегу, залитом лучами солнца, при одном взгляде на сморщенное личико Элиаса, выглядывающее из-под одеяла, становилось до боли ясно, что тело Элиаса — не более чем оболочка. Высушенная сморщенная кожа, заключающая в себе что-то совсем иное, непознанное. Мальчик по имени Элиас, так любивший нектарины и качаться на качелях, исчез навсегда и больше не вернется. Анна поняла это еще тогда, в спальне Малера.
И все же, все же…
Она ходила, жила. Развешивала белье, напевая песенки, — еще неделю назад это было совершенно немыслимо. Но почему?
Потому что теперь она знала, что смерть — это не конец.
Сколько раз она приходила на кладбище, сидела у его могилы, припадала к земле, что-то нашептывая. Она знала, что тело его находится там, внизу, и в то же время понимала, что он ее не слышит, что от него ничего не осталось, кроме суммы разрозненных фрагментов: качелей, нектаринов, лего, улыбок, надутых губ и «Мамуль, ну еще один поцелуй перед сном». Когда все это исчезнет, останется только память.
Она ошибалась. Как же она ошибалась. Именно поэтому она могла сейчас распевать песенки. Элиас умер. Но не исчез.
Она откинула край одеяла, открывая доступ свежему воздуху. От Элиаса по-прежнему пахло, но не так сильно, как раньше. Такое ощущение, что все, что могло вонять, было уже… переработано организмом.
— Чего же ты так боишься?
Тишина. Анна слегка оттянула пижаму сына, давая телу проветриться. В нос шибанула резкая вонь. Как только вещи высохнут, надо будет его переодеть. Они пролежали на берегу, пока солнце не закатилось за Оландским архипелагом и с моря не повеяло ночной свежестью, и Анна снова перенесла Элиаса в дом.
Постельное белье пахло сыростью, и она развесила его на ветвях ольхи возле дома. Найдя пустую керосиновую лампу, Анна залила в нее керосин — вечером пригодится. Затем она проверила дымоход — разожгла кусок газеты и положила его в печь. Пошел дым, — видимо, забилась труба, а может, какая-то птица свила там