Стокгольм, середина августа. Небывалая жара в сочетании с магнитной бурей влечет за собой необъяснимый феномен — тысячи усопших неожиданно возвращаются к жизни. Их единственное устремление — вернуться домой, к родным и близким, на которых внезапно обрушивается непосильная ноша — необходимость принять решение. Психологический роман, сочетающий классические элементы жанра ужасов с тонкой эмоциональной подоплекой, «Блаженны мертвые» — в первую очередь книга о любви и человеческих отношениях, подвергающихся жестоким испытаниям перед лицом иррационального.
Авторы: Йон Айвиде Линдквист
не думать, не чувствовать. Он подошел к гробу и прижал Элиаса к груди.
Пижама в пингвинах была мягкой на ощупь. Под ней прощупывалась кожа, жесткая, затвердевшая, словно дубленая овчина. Тело вздулось от переполнявших его газов, а запах разлагающихся протеинов был в сто раз хуже, чем можно было себе представить.
Но все это происходило как будто не с ним. Словно кто-то незнакомый стоял сейчас с легким, как пушинка, ребенком на руках. Напоследок Малер окинул взглядом фоб — и замер. Лего.
Так вот что это были за звуки! Элиас ухитрился открыть картонную коробку, положенную Малером в гроб, и теперь пластмассовые детали покоились на дне вперемешку с клочьями упаковки.
Малер похолодел, представляя, как Элиас лежит в темноте и…
Он зажмурился, отгоняя от себя кошмарный образ. Плохо соображая, он уже собрался опустить Элиаса на землю, чтобы распихать лего по карманам, но вовремя опомнился.
Да нет, нет, я тебе новый куплю, весь магазин… да я…
Короткими рывками, захлебываясь глотками воздуха, едва ли достаточными для того, чтобы обеспечить кровь кислородом, он двинулся к выходу, лихорадочно нашептывая: «Элиас… Мальчик мой… Все будет хорошо. Мы скоро будем дома… Помнишь свою крепость? Ну все, все… Скоро будем дома…
Элиас чуть заметно шевелился в его объятиях, словно во сне, и Малеру невольно вспоминалось, сколько раз он нес это щуплое сонное тельце из машины или с дивана в кровать. В той же самой пижаме.
Только на этот раз тело не было мягким или теплым. Оно было холодным и закостеневшим, словно тело рептилии. На полпути к выходу Малер собрался с духом и вновь посмотрел в лицо внука.
Кожа оранжевато-коричневого цвета плотно обтягивала череп, подчеркивая скулы. Вместо глаз на него смотрели две дыры, и все лицо казалось каким-то… азиатским. Нос и губы были черными, иссохшими, и только темно-русые вьющиеся волосы, спадающие на широкий лоб, напоминали об Элиасе.
И все же, какое везение!
Тело Элиаса практически мумифицировалось. Если бы не жара, от него бы сейчас вообще ничего не осталось.
— Видишь, как тебе повезло, мой хороший. Такое теплое лето… Да, ты ведь и не знаешь, у нас тут такое лето было. Солнце, теплынь. Как тогда, когда мы окуней ловили, помнишь? Тебе еще червячков жалко стало, и мы на мармелад ловили…
Малер все говорил и говорил, пока не дошел до ворот. Они были по-прежнему заперты. А он и забыл.
Не выпуская Элиаса из рук, он в полном измождении сполз по стене у ворот, не в состоянии сделать больше ни единого шага. Запаха он уже не замечал. Отныне так пах его мир.
Прижимая Элиаса к груди, он запрокинул голову. Желтая луна приветливо смотрела ему в лицо, словно одобряя его действия. Малер кивнул, закрыл глаза, провел рукой по волосам Элиаса.
Такие красивые волосы…
— Скажите, что вы сейчас чувствуете?
Микрофон маячил прямо перед его лицом, и Давид уже было потянулся за ним по старой привычке.
— Что я… что я чувствую?
— Да-да, как вы себя чувствуете?
Давид так и не понял, как его вычислил репортер с четвертого канала. После того как его выставили из палаты жены, Давид переместился в приемную, а минут через пятнадцать на пороге возник репортер и попросил ответить на пару вопросов. Он был сверстником Давида. Веки его чуть лоснились — то ли от усталости, то ли от макияжа — а может, от адреналина в крови.
Давид скривил губы в усмешке, глядя прямо в камеру:
— Прекрасно. С нетерпением жду полуфинала.
— Простите, чего?
— Полуфинала. С бразильцами.
Репортер переглянулся с оператором и чуть заметно кивнул: еще один дубль. Повернувшись к Давиду, он продолжил другим тоном, будто обращаясь к нему впервые:
— Давид, вы единственный, кому довелось стать непосредственным свидетелем воскрешения. Расскажите, как это было?
— С удовольствием, — ответил Давид. — Сразу после начального удара я заметил, что мяч идет в моем направлении…
Репортер нахмурился и убрал микрофон. Сделав знак оператору, он наклонился к Давиду.
— Вы меня простите, я знаю, вам сейчас нелегко. Однако вы должны понимать: то, что вы пережили, представляет чрезвычайный интерес для… ну, вы же взрослый человек. Вы только представьте, сколько людей сейчас ждет, затаив дыхание…
— Уйдите, пожалуйста.
Репортер только развел руками:
— Вы не думайте, я все хорошо понимаю. У вас горе, а тут мы со своей камерой, в погоне за сенсацией… Наверное, со стороны это выглядит именно так, но…
Давид уставился репортеру в глаза и затараторил:
