Блаженны мёртвые

от дороги.
— Нет.
— Подумал — а вдруг что. Работа у меня была опасная, вот я и решил — мало ли, помру не ровен час… А так хоть что-то после меня останется. Откуда ж мне было знать, что я всех переживу. — Стуре вздохнул.
В его словах прозвучала горечь. Шесть лет назад мать Евы умерла от рака, и Стуре никак не мог смириться с этой несправедливостью — уж лучше бы он умер вместо нее.
Стуре покосился на куколок:
— В общем… Хотелось хоть какую-нибудь память о себе оставить.
Давид кивнул и задумался. Что он оставит после себя Магнусу? Кучи бумаг. Записи своих выступлений. За всю свою жизнь он ничего не сделал своими руками. По крайней мере, ничего такого, что стоило бы хранить.
Давид указывал дорогу как мог. Стуре ехал так медленно, что пару раз им даже сигналили. В конце концов они добрались до места и припарковались на пустыре под наспех сооруженным знаком стоянки. Часы показывали без десяти двенадцать. Импровизированная парковка была уже забита машинами. Стуре выключил зажигание, но выходить не стал.
— Хоть за парковку платить не надо, — произнес Давид, чтобы нарушить гнетущую тишину. Магнус открыл дверь и вылез из машины, прижимая к груди корзину с кроликом. Руки Стуре по-прежнему лежали на руле. Он оглядел толпу, теснившуюся у ворот.
— Мне страшно, — выговорил наконец он.
— Понимаю, — ответил Давид. — Мне тоже.
Магнус постучал в стекло:
— Ну пойдемте уже!
Стуре взял кукол и вышел из машины. Всю оставшуюся дорогу он крепко сжимал их в кулаке.
Район был обнесен новым металлическим ограждением, придававшим ему жутковатое сходство с концлагерем, чем он, в общем-то, и являлся, учитывая буквальный смысл этого слова. Место, предназначенное для большого скопления людей. Правда, сейчас люди толпились по другую сторону решетки, а за ограждением, среди угрюмых серых домов, было совершенно безлюдно.
Входа было два, и у каждого стояло по четыре охранника. И, хотя у них не было ни автоматов, ни дубинок, — видимо, считалось, что в них нет необходимости, — сложно было поверить, что все это происходит в современной Швеции. Впрочем, Давида смущала не столько эта скрытая угроза, сколько ощущение цирка — толпа напоминала ему нетерпеливую публику, жаждущую зрелищ. Мысль о том, что Ева сейчас там, в самом сердце этого цирка, была невыносимой.
К Давиду подошел какой-то молодой человек и протянул листовку.

ЖИЗНЬ БЕЗ БОГА — НИЧТО.
КОНЕЦ СВЕТА БЛИЗОК,
ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ОБРЕЧЕНО.
ПОЖАЛУЙСТА,
ОБРАТИТЕСЬ К ГОСПОДУ,
ПОКА НЕ ПОЗДНО.
МЫ МОЖЕМ ВАМ ПОМОЧЬ.

Листовка была выполнена со вкусом — красивый шрифт на фоне бледного изображения Богородицы. Молодой человек, раздающий листовки, скорее напоминал маклера из какого-нибудь агентства недвижимости, но уж никак не религиозного фанатика. Давид поблагодарил его кивком и двинулся дальше, ведя Магнуса за руку. Молодой человек сделал шаг вперед, преградив им путь.
— Прошу вас, отнеситесь к этому серьезно, — произнес он. — Понимаете, это сложно объяснить. — Он кивнул на листовку и пожал плечами. — Мы — не церковь и не религиозное общество, но мы знаем правду. Все это, — он махнул рукой в сторону ограждения, — закончится катастрофой, если мы не обратимся к Господу.
Молодой человек бросил на Магнуса взгляд, исполненный сострадания, и Давид, сначала даже проникшийся его смиренной манерой говорить и этим почти трогательным «пожалуйста», тут же для себя решил — может, парень и прав, но от таких надо держаться подальше.
— Извините, — произнес Давид и потащил Магнуса за собой. На этот раз молодой человек оставил их в покое.
— Чокнутый какой-то, — заключил Стуре.
Давид сунул листовку в карман. В траве тут и там белели скомканные бумажки.
Тем временем толпа зашевелилась, уплотнилась. Послышался гулкий звук, и Давид сразу его узнал — кто-то проверял микрофон.
— Раз, два…
Они остановились.
— Что происходит? — спросил Стуре.
— Понятия не имею, — ответил Давид. — Наверное, выступать будут…
Ощущение народного гуляния лишь усилилось — еще немного, и на