Боги, дороги и рыжие неприятности

чую, совсем как она. Дни считала до полнолетия, когда смогу наконец одна вести караваны и спокойно смотреть в карту, ни от кого не прячась. Но вышло иначе. Затянула я с испытанием до последнего, все боялась опозориться, вот и получила Знак под самую зиму. Пока до Седого Перевала дошли его уже снегом засыпало и пришлось в Пристанище на длинную стоянку устраиваться. Думали, холода переждем все вместе, а по весне я уже своей дорогой отправлюсь. Там, в Пристанище, нас этот странный господин и нашел. Разряжен был, что Император на празднике, от колец дорогих аж пальцы не гнулись, на шее цепь чуть не с руку мою толщиной, вся рубинами изукрашенная и даже сапоги золотом подбиты, а пришел пешком и совсем один, без охраны и слуг. Наобещал матери гор золотых, только бы отвела она его север, на границу и дальше. Раздобыл он, вроде как, книгу старую, где путь расписан в давно покинутые города, что сокровищами набиты, как амбар по осени мышами да крысами, и такие там чудеса да редкости спрятаны, каких мир давно уже не видывал. Сильно захотелось господину тому сокровища отыскать, так сильно, что прямо и есть, и спать перестал, всю казну на это дело спустить готов и самой жизни своей ради мечты золотой ему не жалко. Не понравилось это отцу, спровадил он господина поскорее. Мать промолчала тогда, не стала отцу в открытую перечить, да только проснулась я той ночью по малой надобности, а она у костра сидит, в карту смотрит и лицо у нее такое, будто города те проклятые уже наяву перед собой видит. Подошла я к ней, говорю, мол, не ходи, пропадешь там. А она улыбнулась так, невесело совсем, и говорит, что приключение такое раз в жизни выпадает и если суждено пропасть, то так тому и быть. Карту мне в руки сунула, обняла крепко и ушла. Я так до утра и простояла, все думала, что пошутила она и вернется. Отец проснулся, лицо мое увидел и сразу все понял, даже и спрашивать ничего не стал. Встряхнул меня за плечо и говорит, мол, не кисни, дочка, поехали лучше деда навестим. Весело так говорит, а у самого по лицу слезы катятся. Как дошли тогда и не помню толком, как в полусне вела, дороги перед собой не видела. Дед тоже ничего спрашивать не стал. Так и зажили. Отец все больше молчал, из дому и не выходил почти, а мне как-то скоро не до лишних мыслей стало, тут уж сестрица моя расстаралась. Скоро сама на болото запросилась, только чтоб от нее подальше оказаться. Сначала траву вязать помогала, потом и резать доверили. И вот работала я однажды я на дальних зарослях, запнулась о корягу притопленую, да и ухнула в трясину с головой. Если б не веревка на поясе, то там бы и осталась. Вытащили-то меня почти сразу, а только водички болотной я нахлебаться успела вдоволь. Помню, возвращаюсь я в поселок тем вечером, а ноги прямо-таки огнем печет, будто не по мокрой траве иду, а по свежему пожарищу. Еле добрела. Первый забор увидела, да под него и упала.
Я замолчала ненадолго. В горле будто комок застрял, холодный и липкий. Вдохнула глубоко несколько раз, кулаки сжала упрямо и все-таки закончила:
— Глаза открываю, а надо мной тетка стоит, и, вроде как, говорит что-то. Губы шевелятся, а разобрать ни слова не могу. Махнула она рукой и ушла. Слышать я только через три дня начала. Тогда мне и рассказали, как нашли меня на окраине, но в дом нести не стали — нечего заразе в доме делать. В старом сарае положили. Так я в том сарае и пролежала в два дня и две ночи. То мать в бреду звала, то деда, кричала страшно, а потом уснула так, что не разбудить было. И пока я болела да отсыпалась, в деревне каменная лихорадка по дворам ходила. В мой дом тоже заглянула, не побрезговала. Забрала и отца, и деда с бабкой, и сестру. Тетка тогда мужа потеряла и троих детей, а ко мне приходила о погребении сказать, что устроила она все, как обычай велит, раз уж я не смогла. С дедом тетка не ладила, все никак простить не могла, что увез он ее из столицы в дичь и глушь, где самым завидным женихом был на ту пору дважды вдовый рябой кузнец. Пока дед был жив, все ругала его последними словами, зато на похоронах, говорят, рыдала так, что все деревья в округе облетели. Ну, слезы-то ее быстро просохли, стоило только узнать, что и дом, и все прочее дедово имение мне отписано. Так вот и осталась я одна посреди болот, у милой тетушки под боком и жили мы расчудесно, голодали в меру, зато собачились вволю, пока Богиня за мной не явилась. И вот теперь я здесь, и ты здесь, и вместе мы гоу топ-топ в столицу. Разве жизнь не прекрасна?
Повисла неловкая тишина. Потом Избранная произнесла так тихо, что я едва расслышала ее голос за скрипом колес:
— Даже не знаю, что сказать…
— Ай, ну ты хоть вздохи горько или там слезу урони хрустальную о доле моей горемычной, — милостиво позволила я и тряхнула головой, сбрасывая остатки воспоминаний. Оглянулась на Избранную и добавила почти весело: — Не кисни, рыжая,