Боги, дороги и рыжие неприятности

юбку, закрыла лицо руками и запричитала:
— Ой, горе, горе какое! Ой пропасть мне, видно, бедненькой сиротке, ой погибнуть! Ой и не увидит благодетель мой, как страдает его кровь родная! Ой, не увидит, не поможет! Ой, горе, горе!
Вокруг меня быстро собралась толпа зевак. Румяные от мороза тетушки сочувственно вздыхали и утирали слезы передниками, их мужья смущенно топтались рядом, а набежавшую было детвору сразу разогнали по домам. Дело-то серьезное. Я же продолжала самозабвенно выть, понемногу входя во вкус и когда ворота за моей спиной, наконец, распахнулись, я уже вовсю размазывала по щекам самые настоящие слезы.
— Благодетель ты мой! Услышал! Не забыл! — вскричала я, бросаясь навстречу толстяку с добродушным красным лицом и очень злыми глазами. С размаху уткнулась лицом в его внушительное брюхо и честно попыталась обхватить его руками. Народ вокруг одобрительно зашумел. Дядюшка попробовал было отодвинуться, но я держалась крепко и старательно заливала слезами его куртку из дорогой тонкой замши красивого темно-алого цвета. На таком, наверное, крови вообще не видно будет.
— Ну, это… тихо, не плачь, эммм… девочка, — голос у дядюшки тоже что надо: и заботы отческой в меру и твердость должная слышится. А вот руки ко мне тянуть не надо. Лишнее это. Я отскочила подальше, трагически воздела руки и заголосила:
— Не признал меня, родной, не признал, а ведь это я, маленькая Эльга твоя, сиротка Эльга, сестры твоей доченька… — в этом месте я жалобно всхлипнула, ну и заодно воздуху побольше набрала, чтоб уже не прерывать поток причитаний: — А ведь я же, милый дядюшка к тебе и ехала, уж так спешила отблагодарить тебя за доброту твою великую, да и тетушку навестить, умом скорбную, а вести меня все равно догнали, уж такие вести недобрые, что и не знаю как и сказать-то тебе, благодетелю моему ненаглядному, ведь так уж ты меня обласкал да милостями осыпал, что век бы жить и нужды не знать, если б не люди злые да подлые, что на добро, тобою подаренное, позарились, да все до медяшечки и вынесли, обездоливши меня несчастную!
— Эх, что творится! Не стало порядка в мире, нет, не стало, — сокрушенно покачал головой дядюшка, и вдруг подался вперед всем телом и сцапал-таки меня за плечо. Да так «ласково», что мне пришлось губу прикусить поскорее, чтоб в голос не заорать. А потом сказал своим добрым голосом: — Вот что, девонька, пойдем-ка в дом. Дело семейное, нечего честных людей зря полошить. Отдохнешь с дороги, отоспишься, отъешься немного, а там и подумаем, как горю твоему помочь.
Окружающая нас толпа восторженно загудела, а я глядела в дядькины глаза и ясно видела: вот сейчас он сожмет пальцы посильнее, чтоб я и пискнуть не смела, и отведет за ворота, а уж там… если я хоть что-то понимаю в этой жизни, простой поркой за это представление не отделаться.
Ха! Не на ту напал, милый дядюшка!
Ноги мои резко подогнулись, вроде как от горя непомерного и родственник мой ненаглядный оказался перед выбором: отпустить меня сразу, или попытаться удержать мой вес на вытянутой руке и все равно меня уронить. Выбрал он первое, уж дураком-то мой родич не был совершенно точно. Рыдать по рассаженным о мост коленкам не было времени — того гляди опомнится благодетель да и объявит, что племянница дорогая от горя умом тронулась. Тут уж меня мигом скрутят, отнесут куда надо и все, прощай Эльга. Пришлось побыстрее собирать в кучку жалкие остатки храбрости, отползать подальше и уж оттуда вопить так, чтоб и другом конце Забредней слышали:
— Некогда мне, дядюшка, отдыхать! В столицу спешить, чтобы в ножки упасть Императору нашему Всемилостивейшему, о справедливости молить доброго Государя, чтобы горе мое не остались бы не отмщенным! Да вот беда, в недобрый час погнала меня доля сиротская в дорогу, не дойти мне до перевала в срок, уж никак не дойти! На тебя, родной, надеюсь, уж ты будь такой добренький, не откажи родной кровиночке в просьбе малой! Остался мне дом дедовский, да только на что он мне в дороге дальней да спешной? Мне бы лучше лошадок пару…
Дядюшка призадумался, сдвинув в кучку кустистые брови и я с трудом удержалась, чтобы не зажмуриться. Это и было самым слабым местом моего плана: кто ж станет менять целый дом, пусть даже и старый, на двух копытных доходяг? Разве что дура полная и то, если дом совсем уж никчемный. Чтобы утвердить дядю в этой мысли, я совершенно по-детски вытерла нос рукавом, потупилась и прибавила тихо:
— Ты уж прости меня, глупую, не уследила за дедовым наследством. Крыша прохудилась совсем, который уж год не латана… Ну да где уж девке слабосильной за такое браться… и сколько времени еще на это уйдет, а где его взять-то, мне ж в столицу еще… Ты уж не откажи, благодетель! И деньжат бы, хоть сколько…
Суровая