Боги, дороги и рыжие неприятности

— соврал бледный, как несвежий покойник, капитан, — но мои люди наготове и она будет схвачена сразу, как только появится у ворот.
Надо же! А он неплохо соображает, когда припечет.
— Вот что, Скегги, — резко понизил голос судья, — не будь ты моим единственным сыном, уже болтался бы на виселице взамен той воровки. Носом землю рой, а девку найди к закату, или я забуду о том, что по какой-то нелепой случайности когда-то произвел тебя на свет. Убирайся с глаз, позор моего рода. Глядеть на тебя тошно.
— Но как же… — жалко пискнул окончательно растоптанный капитан и робко указал на меня. Ему что, последний ум отшибло с перепугу?. Как будто непонятно «как же»…
— Совсем ум отшибло, — прошипел старик, вторя моим мыслям, — учить еще тебя, осла безголового, что да как в таких случаях делают? В подземелья ее, к палачу! И лучше тебе лично убедиться, что она туда дошла. Если и эту упустишь, я собственными руками из тебя кишки выну. Вон, недоумок! Убирайся!
За неплотно прикрытой дверью успела скопиться изрядная толпа зевак, однако стоило хмурому капитану появиться на пороге, как в коридоре стало тихо и пустынно, будто все эти люди мне просто привиделись. Он даже сказать ничего не успел, бедняга. Ох и не повезет же тому несчастному, кто следующим подвернется под тяжелую капитанскую руку!
Да и пусть свирепствует. Мне-то уже все равно. Главное, чтобы рыжую не нашли.
Предки милостивые, пусть ее не найдут!
Глава 19
Всю дорогу до подземелий господин капитан недовольно сопел и буравил мне спину тяжелым взглядом. Что, любезнейший, папашке слово поперек сказать кишка тонка, а на слабом да беззащитном зло сорвать только дай? Подумывала даже вслух это все высказать, да еще кой-чего прибавить — мне-то один пес помирать, так хоть пользу принесу напоследок. С того судьи полоумного станется и впрямь сынка повесить, если пришибет меня сгоряча. Только не станет он об меня руки марать — я ж теперь вроде чумы во плоти.
Лестница кончилась быстрее, чем я успела толком примериться как бы свалиться половчее, чтобы не ногу сломать а сразу шею. Всего семь ступеней вместо уходящей во тьму бесконечности. И чем дальше, тем больше я убеждалась, что жуткие слухи, гуляющие по столице, не более чем глупые выдумки. Где, интересно знать, ржавые кандалы, гигантские пауки и мясоедная плесень по углам, полыхающие жаровни, в которых ждут своего часа раскаленные пыточные клещи? Где крики, стоны и плач несчастных узников?
Пока я видела только старые деревянные скамьи вдоль стен, полуприкрытую дверь и коптящий масляный светильник. Даже воздух был неправильный — прохладный и чуть затхлый, без всякого там «смрада безнадежности» и «миазмов агонии».
И тихо, как в могиле.
— Да это же сам господин капитан, во всем сиянии и славе! — нарушил тишину глубокий низкий голос из-за двери и яда в этом голосе было столько, что впору скорее топиться, чем травиться. — И за что нам недостойным сия неслыханная честь?
— Повесить! — выпалил сиятельный и славный, а потом вдруг развернулся на каблуках и самым позорным образом сбежал.
— Сколь недолго солнце доблести и бесстрашия освещало эти мрачные стены, — сокрушился обладатель голоса, так и не соизволив показаться. — Но поведайте же мне, прелестное дитя, что привело вас ко мне? Заблудились по пути на урок вышивания?
— Разве могла я обойти своим вниманием столь восхитительное подземелье, когда сам досточтимый господин судья так горячо и страстно убеждал его посетить? — в том ему откликнулась я, опускаясь на жалобно скрипнувшую скамью.
Вежливость, конечно, требовала дождаться приглашения, но нелегко блистать примерным воспитанием, когда и на ногах-то с трудом держишься.
— Господин судья весьма любезен, — яду в голосе немного поубавилось и его обладатель наконец-то появился из-за двери. Только разглядеть его все никак не получалось, уж очень туман мешал. Стоп, откуда он вообще в подвале? И в моей голове тоже, да еще противный такой, липкий…
— … уже. Тут знают толк в изысканном обществе и приятном убранстве,вы не находите? — донеслось из этого тумана и я послушно подхватила:
— Истинно так. Пребывание в этих славных стенах величайшая честь для меня. И невыразимое наслаждение.
Тут комната покачнулась и затылок мой с гулким стуком встретился со стеной. От боли в голове немного прояснилось, но к горлу тут же подкатила тошнота.
Ну конечно, мало мне унижений на сегодня, так надо еще пол заблевать, будто пьянь подзаборная. Нет уж, такого мне не надо. Значит, зубы стиснуть и дышать носом… медленно и очень осторожно.
Чуть отдышавшись, я хотела было спросить, как долго мне еще ждать казни, но мой собеседник заговорил