Боги, дороги и рыжие неприятности

первым:
— Полагаю, вы будете счастливы узнать, что сие дивное пристанище не успеет наскучить вам и в полдень вас препроводят к вашим без сомнения достойным предкам.
Так скоро… но это же хорошо, да?
— Отрадно слышать, — кое-как протолкнула я сквозь непослушные губы. И даже кивнул бы благодарно, но побоялась, что со скамьи свалюсь.
Мне что-то ответили, но разобрать я ничего не смогла. Все шум этот, будь он неладен, будто кто молотом в стену лупит. Вот дурак, а если рухнет стена? Раздавит же всех… И близко так еще, прямо за спиной, вон каждый удар в хребте отдается, и все быстрее, быстрее… да нет же, это не за спиной, это внутри меня. Сердце… стучит…
Потом что-то затрещало, и я полетела вниз, в темноту.
Следующее что помню — лежу на спине, в бок упирается что-то острое, а перед лицом плавно покачивается мешочек, и воняет от него ужасающе. И очень знакомо. Смолой семисила, змееглавом и крученкой болотной. Первейшее средство, если вдруг кто без чувств рухнул. Заодно наконец-то разглядела своего недавнего собеседника. В том, что это именно он я даже не сомневалась.
Было бы что разглядывать, если честно. Лицо как лицо, разве что бледное излишне. Нос длинный, рот узкий, глаза очень светлые, почти как у меня, волосы темные, но цвет не разобрать в полумраке. Некрасив, но не настолько, чтоб в кошмарах являться.
— Обломки скамьи невероятно удобны, вы не находите? — как ни в чем ни бывало, осведомился этот добрый и невероятно чуткий господин. — Все же возьму на себя смелость предложить вам иное место для отдыха.
— Право же, не стоит беспокоиться. Мне более чем уютно, — выдавила я, но протянутую руку все же приняла.
Хозяин подземелий терпеливо дождался, пока я найду опору для ног и кое-как выпрямлюсь, затем отвел к оставшейся целой скамье и даже учтиво придержал за локоть, когда я запнулась на ровном месте.
— Вы слишком любезны для тюремщика, — пробормотала я, осторожно усаживаясь.
Еще не хватало тут еще что-нибудь сломать…
— Это лишь потому, что я не имею чести быть тюремщиком, — откликнулся он, устраиваясь рядом со мной, — Его Императорское Величество оказал мне высочайшую милость, назначив Мастером Палачом.
— Хороша милость, — невесело усмехнулась я, — Как там… «мне честь оказана, что горше пытки, и сердце обжигает яд благоволенья…»
— «…и доброту познать мне довелось, что хищным зверем раздирает в клочья.» — подхватил Мастер Палач к моему немалому удивлению. А ведь не похож на ценителя старинных баллад.
Мы надолго замолчали, думая каждый о своем. Кажется, я даже задремала, а когда проснулась, Мастера Палача рядом не было, зато с лестницы доносились голоса и металлическое позвякивание. Голоса были мужские и очень сердитые, но сколько я не прислушивалась, ни слова не разобрала.
Тут из-за двери выскочил хозяин подземелья и бегом бросился ко мне.
— Пей, быстро, — рявкнул он шепотом и чуть не вышиб мне передние зубы краем глиняной кружки.
От неожиданности я покорно проглотила вязкую горечь, пахнущую травами и чем-то еще, незнакомым. И только палач успел забросить кружку в угол и отскочить от меня подальше, как объявился печально знакомый мне капитан Скегги. За его спиной робко топтался упитанный краснощекий юнец в новеньком синем мундире. Одной рукой парнишка удерживал взведенный самострел, а в другой приличный моток толстой цепи с массивными кандалами на концах. Цепь у бедняги все время разматывалась, кандалы скрежетали по полу, а самострел смотрел то в потолок, то в пол, то доблестному капитану в спину. Выглядело это все так глупо, что я не сдержалась и хихикнула.
— И снова радость озарила мою убогую обитель! — возвестил заплечных дел мастер и отвесил капитану издевательский полупоклон: — Чем обязан столь великой чести?
— Время, — выдавил бравый командир стражи и дернулся в сторону крепыша с самострелом, будто спрятаться за него хотел, но в последний момент удержался..
— Столь коротка и быстротечна наша жизнь, столь многое ушло в потоке лет минувших, — продекламировал Мастер Палач первые строки популярной некогда оды «На смерть Героя Павшего» и снова поклонился: — Все будет готово сей же момент.
Я прикрыла глаза и слушала, как где-то за стеной звенят ключи и цепи, лязгают засовы, и раздаются монотонные команды палача. Мысли упорно вертелись вокруг одного: что, во имя предков, я только что выпила? Мне, конечно, доводилось слышать о «глотке милосердия», который успокаивает разум и помогает достойно пережить последние минуты, но во всех описаниях говорилось о «равнодушном оцепенении» и «скованности рассудка». У меня же напротив прояснилось в голове, да и такой бодрой я себя уже очень давно не чувствовала. Может,