Боги, дороги и рыжие неприятности

из-за болезни снадобье подействовало неправильно?
— Эту сковать, — резко бросил капитан, указывая на меня своему подчиненному.
Тот посерел лицом, но возразить не посмел. Вместо этого он закинул самострел за спину и принялся разматывать висящую на сгибе локтя цепь.
Я послушно вытянула руки вперед, позволила надеть на себя широкие браслеты кандалов и отвести в конец колонны смертников.
— В наши дни никто уже не заботится о том, чтобы привить юнцам хорошие манеры, но разве не прискорбно видеть столь вопиющее тому свидетельство? — осуждающе покачал головой хозяин подземелий. — Мыслимо ли оскорблять трепетный взор юной девушки грубым зрелищем, казни этого отребья?
Бедолага стражник, посерев еще сильнее, бросился исправлять оплошность, и вскоре я оказалось в колонне первой. Господин капитан все это время старательно удерживал на лице гордое и равнодушное выражение и, кажется, мои перемещения его ничуть не заботили. Зато они очень не понравились неприятному тощему старикашке, что возглавлял колонну до меня. Он как-то странно задергался, завертелся и еле слышно выругался. За свой трепетный взор испугался? Ничего, потерпит как-нибудь.
Господин капитан оглядел нас, брезгливо поморщился и жестом приказал следовать за собой.
Стоило покинуть подземелья, как он заметно приободрился, гордо расправил плечи и важно шествовал теперь по длинному сводчатому коридору. Лязгнул засов, коротко взвизгнули петли и дневной свет ударил по глазам, уже успевшим привыкнуть к полумраку подземелий. Противный старикашка позади меня вдруг злобно дернул цепь, и я чуть было не упала на идущего впереди капитана.
— Сделай так еще раз и будешь повешен на собственных кишках, — надменно процедил тот, даже не обернувшись.
Как тут не порадоваться, что смотреть на это мне уже не придется.
Впереди замаячил высокий деревянный помост с перекладиной и сердце мое в который раз рухнуло вниз и забилось там, перемешивая внутренности в кисель. Ноги вдруг отказали, и вместо того, чтобы с достоинством взойти по узкой деревянной лесенке и презрительно оглядеть толпящихся на площади зевак, я безвольно обвисла в руках стражников и была заброшена наверх как мешок с требухой. Толпа внизу смеялась и свистела, будто ничего забавнее в жизни не видала.
Мастер Палач уже ждал меня, облаченный в традиционный темно-синий плащ с глубоким капюшоном, скрывающим большую часть лица. В руке его я заметила свой платок и прежде чем накинуть мне на шею толстую веревочную петлю, этот добрый человек быстро и аккуратно обвязал им мое лицо. Толпа одобрительно зашумела.
Я ждала грома барабанов, или хотя бы громкого объявления приговора с перечислением всех моих «заслуг» и лихорадочно соображала, что же сказать, когда прозвучит «Ваше последнее слово?», но был только надрывный скрежет рычага, исчезнувшая из-под ног опора, гул натянувшейся веревки и…
Вместо рывка, который сломал бы мне шею, раздался странный сухой треск, а потом мои ноги ударились о землю внизу. Сквозь бешеный грохот сердца я расслышала рев толпы и чей-то полный звериной тоски вопль. Меня тут же выволокли из-под помоста и снова подняли наверх, а я все никак не могла вспомнить что-то очень важное, просто жизненно необходимое.
Взгляд мой отчаянно метался, пока не зацепился за покачивающийся на ветру оборванный конец веревки. Вот тут я и вспомнила наконец: второй раз не вешают. Это что же получается — я свободна?
Без цепей, я уже не шла, а словно парила над землей. Невесомо спустилась с помоста и пошла сквозь притихшую толпу, не оглядываясь, как велит обычай. Свернула в переулок и тут же обессиленно привалилась ближайшей стене. Как-то сразу накатила усталость, да такая, что даже дышать было невыносимо тошно, и я сползла по стене на мостовую, прикрыла глаза, представляя, как врастаю в камни, потом земля смыкается надо мной и больше не надо ничего делать, ни о чем думать…
Я почти уже перестала дышать, когда меня вдруг грубо вздернули на ноги, да еще и встряхнули несколько раз так, что я чуть затылок о стену не расшибла.
— Ты… все ты! Тысяча золотых! Две луны подготовки! А план! Какой план был! Изящный! До мелочей выверенный! И все! Псу! Под! Хвост! — злобно шипел незнакомец, встряхивая меня при каждом слове.
Я попыталась что-то сказать, но горло отозвалось дикой болью. Тело почти не слушалось и на то, чтобы подогнуть ноги ушли остатки сил. Пальцы незнакомца разжались и камни мостовой оказались ничуть не мягче дядиного моста. Будь я здорова, улепетывала бы уже во все лопатки, но сил не было даже на то, чтобы отползти, так что я просто зажмурилась и приготовилась к худшему.
Бить меня не стали.
Когда я, спустя целую вечность,