Боги, дороги и рыжие неприятности

открыла глаза, незнакомец просто стоял и разглядывал меня с таким видом, будто я шестиногая крыса: вроде противно, но и любопытно не меньше, все-таки не каждый день такую несуразицу видишь.
Заметив, что я пытаюсь говорить, он присел надо мной на корточки. Перед глазами все расплывалось, но я разглядела кривой шрам, приподнявший уголок тонких губ в вечной ухмылке и колючие серые глаза.
Интересно, сразу пришибет, или помучает сначала?
— Твой… план… дерьмо… — выдавила я наконец и не узнала свой голос.
То ли скрип, то ли хрип — тихий и жалкий.
— Да что ты можешь знать о моем плане? — презрительно выплюнул мой собеседник, но в голосе его под слоем ярости явно проглядывало любопытство.
— Не… сработал…, — проскрипела я и снова поморщилась.
Болело просто неприлично, видно веревка успела что-то повредить до того, как лопнула. Зато теперь уже не сложно догадаться, с чего ей вообще было лопаться и почему злился тот старикашка.
— Еще как сработал бы, если бы не ты, — проворчал мой нечаянный спаситель, усаживаясь на мостовую рядом со мной. — Ты бы знала, что мне стоило выследить того мастера. У него каждая веревка настоящий шедевр! Любая проверка покажет, что на ней быка подвесить можно, а как до дела доходит ррраз! — и пополам, как гнилая нитка. Вес, конечно, нужен побольше твоего… нет, ну какой умник столько цепей накрутил? Впрочем, понятно какой. Вот ведь, ящер старый, деньги взял, а сам… и клялся же, вот ведь в чем загвоздка. Не мог он клятву нарушить, а значит…он вдруг схватил меня за левую руку и закатил рукав.
— Проводник, да. Дальше что? — хрипло каркнула я, задохнувшись от возмущения.
— А дальше все, — весело отозвался этот наглец, — Будешь на меня работать, пока долг не отработаешь. Потом, так и быть, проваливай на все четыре стороны.
Я расхохоталась, точнее попыталась, но быстро закашлялась.
Потом стянула с головы платок — и невольно заслушалась. Уж больно затейливо ругался мой несостоявшийся хозяин.
Все еще ругаясь, он закинул меня на плечо и, пошатываясь, побрел по переулку. От удивления я даже дергаться не стала, так и висела бестолково, изо всех сил стараясь не выронить свой платок.
— Хватит. Отпусти, — жалобно попросила я, когда уже стало казаться, что от прилившей к голове крови у меня вот-вот лопнут глаза. Добрый господин будто бы и не услышал, так что я попробовала еще раз: — Отпусти. Стошнит сейчас!
Это подействовало — он остановился и скинул меня на ближайшее крыльцо, с которого я тут же и свесилась, потому что не врала насчет «стошнит».
— Так не годится, не донести… — бормотал этот странный человек, пока мои внутренности пытались окончательно меня покинуть и уйти свободное плаванье по ближайшей канаве.
— Могильщиков позови, им не привыкать, — хмуро посоветовала я, слегка отдышавшись. — Да и мне тоже.
— Рано могильщиков, — отмахнулся он и мрачно пошутил: — Даже не пытайся сбежать, все равно найду.
— Где уж мне, — пробормотала, растерянно проводив взглядом исчезающую в толпе широкую спину. Потом попыталась непослушными руками приладить на место платок. Улочка была не слишком людной, но на меня уже косились. Вот только пальцы совсем не работали и завязать узел никак не получалось.
Вскоре я плюнула на бесполезное занятие, устроилась поудобнее и принялась ждать.
Если я правильно все поняла, то спешить мне уже было некуда.
Глава 20
Спешащие мимо люди кутались в теплые куртки и плащи, вовсю ругая «проклятый сквозняк». За день до Перехода в столице всегда до костей продувает, и местные любят порассказать странного: якобы, с какой стороны к Храму не подойди, ветер этот всегда в лицо дует и запахи приносит странные, а если долго вслушиваться в его завывание, то можно сойти с ума. Я принюхалась, но ничего особенного не почувствовала — обычные запахи рыночного квартала: дым, рыба, навоз, прелая солома, гнилые овощи и пригорелая каша. Никаких потусторонних ароматов.
Дед, помнится, рассказывал, как однажды в этот день по столице пепел летал, и дымом воняло так, что не продохнуть. Стража тогда всю столицу обыскала, но так и не нашли, что горит. А на утро после Перехода как отрезало — ни пепла, ни дыма. Так и…
Что-то звякнуло о крыльцо, обрывая ниточку воспоминаний. Медная монетка. Меня, как видно, за побирушку приняли. Да оно и понятно — кто еще будет сидеть на холодном крыльце в грязной одежде, да еще и с такой вот рожей.
— Так ты много не соберешь, детонька, — неопрятная старуха возникла откуда-то и по хозяйски расположилась рядом, норовя сдвинуть меня на самый край крыльца, — Экую жуть налепила, подойти боязно. Ты, милая, платочком-то обвяжись, чтоб только