Лосев полагал, что Серков не сам решился на это заранее спланированное убийство и грабёж, его подбил, уговорил тот мнимый Журавский. Он и пистолет Серкову подсунул. Потому что Серков, снова подумал Лосев, при всей своей горячности и дерзости, сам на такое убийство пойти не мог, не тот характер, не звериный, холодный и расчётливый, как тут требуется. Вот Журавский вполне легко мог пойти на убийство ради такого огромного куша. В нём эту звериную, холодную жестокость Виталий там, в Ялте, ощутил ясно. Но вот как был выбран момент для убийства, такой подходящий, такой выгодный момент, что трудно поверить в какую-либо случайность? Значит, всё было подстроено, всё спланировано. Но кем и как? Этот пункт оставался Виталию неясен и сейчас больше всего занимал его.
А вот Откаленко начал размышлять именно с этого пункта. Он уже успел погрузиться в дела садового товарищества «на болоте» и потому прежде всего ухватился в своих рассуждениях за обязанности, которые выполнял там Лямкин, и за отношение к нему окружающих. У Лямкина там было, видимо, много врагов. А в этой активной, деятельной среде и враги тоже активные и деятельные. Они не только готовы в любой момент предать и продать, но и сами мечтают нанести удар, и даже не мечтают, а готовятся нанести. Поэтому прежде всего, решил Откаленко, надо установить, кто эти враги и на что каждый из них способен.
Приблизительно тем же путём шли мысли и у Цветкова. Кто же могут быть эти враги Лямкина, думал он, и не они ли организовали это убийство? Кому же Лямкин перебежал дорогу, кому стал неугоден, опасен, кого и чем напугал? Вот тут-то Цветков внезапно и вспомнил одну из записок, обнаруженных у убитого Лямкина. В ней рядом с цифрами «90.840 — 10.500» стояли инициалы, чьи-то инициалы. Их надо примерить кое к кому. И потом, этот странный минус заинтересовал Цветкова. Почему не плюс, как обычно в их подсчётах, почему минус? Но пока эти буквы. И он спросил:
— Кто у них там, на болоте, — Цветков употребил это выражение уже вполне буднично, без прежней иронии, — из руководства, я имею в виду, имеет те инициалы, помните, как их?
— Вы про записку у Лямкина? — спросил Лосев. А Откаленко деловито раскрыл принесённую им папку, нашёл нужный листок, проглядел его и сказал:
— Там инициалы «А. И.» и «3.». — Потом он перебрал другие бумаги и, пробежав их глазами, добавил: — Пока таких инициалов ни у кого нет, Фёдор Кузьмич.
— В первом случае может быть имя и отчество, — заметил Лосев. — А во втором — имя или фамилия. Разное положение или разное отношение к ним.
— Ну, понятно, — согласился Цветков. — Надо ещё поискать. Кстати, если цифры там рубли…
— Безусловно, — не утерпев, вставил Откаленко. Цветков бросил короткий взгляд в его сторону и продолжал:
— …Если это рубли, говорю, то некоему «А. И.» причитается, скорей всего, чуть не сто тысяч, а некоему «3.»., видимо, предстоит возврат или выплата восьми с половиной тысяч. Это надо иметь в виду.
— Вот чем покойничек ворочал, — прогудел с дивана Шухмин.
— Суммы немалые, — согласился Цветков. — Их, возможно, он и вёз в тот вечер. Ну ладно, — прихлопнул он ладонью по столу. — У кого какие ещё соображения? Давай, Лосев.
Виталий изложил свои мысли насчёт Серкова и Журавского. Потом доложил Откаленко, непривычно горячо и многословно, так что Цветков в который уже раз за последнее время бросил в адрес Игоря тоже совершенно необычную реплику:
— Короче прошу.
Но, в общем-то, с Откаленко, конечно, согласились. Да, надо было установить врагов Лямкина там, на болоте, и вообще разобраться в связях и отношениях людей в этом товариществе.
— Короче, надо туда ехать, Фёдор Кузьмич, — решительно заключил Лосев. — На месте всё виднее.
— Я тебя не удерживаю, — усмехнулся Цветков. — Ты это дело ведёшь, ты и решай. Хоть завтра поезжайте.
— Не-ет, завтра неинтересно, — покачал головой Откаленко. — Завтра там никого не будет. Надо ехать в субботу или воскресенье. Народу будет тьма.
— А с Серковым следует ещё раз поговорить, — сказал опоздавший и только что отдышавшийся Виктор Анатольевич. — Мало он пока рассказал. Да-да, придётся не один раз ещё встретиться, — он вздохнул.
Виктор Анатольевич, как всегда, задыхался под бременем взваленных на него дел. Собственно, задыхались все следователи, ибо в их производстве неизменно находилось в пять — семь раз больше дел, чем это предусматривалось инструкцией, то есть было допустимо. И конечно, голова шла кругом. Силы, здоровье — на это уже не обращали внимания, но страдало дело, страдало качество следствия, ужасней, казалось бы, уже ничего не могло быть. Особенно сказывалась эта чудовищная перегрузка на работе молодых, не очень
