Большая пайка

Виктор обнаружил в комнате самого хозяина кабинета, секретаря парткома Лютикова, секретаря комитета комсомола Леню Донских, начальника отдела кадров Бульденко и Платона.
— Мы тут уже обменялись мнениями, — брезгливо сказал Дмитрий Петрович, не предлагая Виктору сесть и не глядя в его сторону. — Воспитанием вашим, товарищ Сысоев, я заниматься не буду, это дело коллектива и общественных организаций.
Но свою позицию выскажу, а товарищи пусть решают, принять ее во внимание или как. У меня постоянно возникают замечания по содержанию стенгазеты — то полуприличные частушки напечатают, то пляжные снимочки из колхоза, но дело это не мое, и вмешиваться я не считал нужным. А теперь дошли просто до политического хулиганства. Ваше счастье, товарищ Сысоев, что имеете дело с порядочными людьми, которые это дело раздувать не намерены. И скажите спасибо, что я вашу мазню первым увидел и самолично снял. А вот выводы придется сделать.
Вы ведь коллективом руководите, и в производственном, так сказать, плане, и в общественном.
Осовский на минуту замолчал. Взглянул на злополучную фотографию.
— Считаю недопустимым. Буду ставить вопрос на дирекции. По общественной линии — вот тут комсомол сидит, это их дело, а в административном, так сказать, плане надо будет решать. И еще. Кто у нас вообще занимается приемом молодежи?
— Мы только оформляем, — мгновенно отреагировал Бульденко. Подумал и добавил:
— Согласно штатного расписания.
— А где в штатном расписании указано, что надо взять именно эту оторву? — ядовито поинтересовался Осовский, ткнув пальцем в изображение Вики. — Она что, незаменимый научный кадр? Или ее по длине юбки выбирали? Вернее, по отсутствию длины?
— По заявке лаборатории, — мгновенно ответил Бульденко. — И направление к нам было. Заявку писал Борис Наумыч, а направление — из института стали.
— Ну не знаю. — Осовский скривил тонкие губы. — Если отдел кадров только бумажки подписывает, то я вообще ничего не понимаю. Забывать стали, товарищ Бульденко, как должен работать отдел кадров. Посылаем запросы в институты на специалистов, а получаем… — он на секунду задумался, — а получаем, товарищ Бульденко, вот такой результат. Все-таки научный институт, с мировым именем, а не кабаре какое-нибудь. Вы, Семен Никанорович, подумайте о стиле работы.
Подумайте. Давно она у нас работает?
— С марта, — сообщил Семен Никанорович. — Так что еще молодой специалист.
По закону, молодых специалистов в то время нельзя было трогать в течение двух лет.
— Ну ладно, — сказал Дмитрий Петрович и что-то отметил в настольном календаре. — Я поговорю с Борисом Наумовичем. Он тут подал бумагу в дирекцию о дополнительном выделении для лаборатории двух штатных единиц. Надо будет рассмотреть вопрос в комплексе. А как у нас дела в подмосковном филиале?
Подмосковный филиал Института находился в тридцати километрах от Москвы и служил местом ссылки для всех тех, от кого не удавалось избавиться иным способом. Было совершенно ясно, что Борис Наумович Хейфиц, только в этом году наконец-то получивший высочайшее разрешение набирать людей в лабораторию, сдаст Вику в филиал, не моргнув глазом. Тем более если у него будет надежда на сохранение за своей лабораторией ее ставки.
— В филиале, — доложил Бульденко, — текучесть кадров. Но мы принимаем меры.
— Вот и принимайте. Вы, Николай Николаевич, — Осовский повернулся к Лютикову, — задержитесь. Остальные — свободны. Идите и работайте.
Когда все вышли в коридор, Бульденко, не попрощавшись, двинулся вниз по лестнице. Леня Донских на мгновение замялся, а потом пошел за ним. Виктор и Платон остались вдвоем.
— Это плохо, Витя, — констатировал Платон. — Что будем делать? У Виктора сильно заложило уши и закружилась голова. Беда пришла, откуда не ждали. Он отчетливо представлял себе, о чем сейчас Осовский говорит с Лютиковым. В понедельник вечером ВП вернется из Душанбе. Значит, во вторник Осовский потащит к нему газету. К четвергу — директорскому дню — уже будут готовы решения парткома и комитета комсомола. Надо думать, уже в четверг вечером появится приказ о снятии его, Сысоева, с должности руководителя группы. Наверняка начнутся проблемы с книгой. Но самое пакостное — все будут жалеть. Будут подходить, хлопать по плечу, сочувствовать, спрашивать, что произошло. Вот чего Виктор не переносил совершенно, так это жалости к себе. Если уж так сложится, он с легкостью плюнет и на положение в Институте, и на сделанную своими руками, безусловно перспективную тему, и на зарплату. Цену себе Сысоев знал и был уверен, что в любую минуту способен начать с нуля и наверстать упущенное. Но он не мог представить