Боярышня Дуняша

гордостью поглядывал на свою жену, подмигивал дочерям, подающим угощение Евпраксии
Елизаровне.
Боярыня благосклонно посматривала на девочек, но ела только из вежливости. Она слегка
пригубила кубок, отщипнула кусочек от пирога и немного подождав, когда сопровождающие её
женщины хоть немного насытятся, обратилась к хозяйке дома:
— Милослава, приводи дочерей поутру ко мне. У меня лучшие по всей Москве мастерицы
сидят, вышивают, а я слышала, что старшая у тебя искусница.
Дуня взволнованно посмотрела на маму. Её не пригласили, а только дочерей. Это обидно, но…
— Испрошу разрешения у боярина Еремея. Как он скажет, так и будет.
— И ладно, — одобрила Евпраксия Елизаровна. — Засиделась я, пойду… — боярыню
подхватили под руки, чтобы помочь встать. Она не была беспомощна, но её наряд, точнее, наряды весили прилично.
Еремей тоже подскочил, а вместе с ним остальные мужчины. Кошкина удостоила дьяка
Доронина насмешливым взглядом, а он огладил бороду, скрывая улыбку.
Боярыня, проходя мимо смотревшей на неё во все глаза Дуни, остановилась и погладила её
по щеке. Потом вздохнула и неспешно поплыла к выходу.
Тогда показалось, что вопрос с росписью закрыт.
Дуняша уже вовсю работала в горнице боярыни, под присмотром десятков женских глаз, самой боярыни и Маши с девушками из их дома, когда узнала, что её настенный рисунок по
настоянию отца Варфоломея продолжили обсуждать в церковной среде.
Оказалось, что неугомонный священник противопоставил Дуняшину роспись
расположенной в углу той же стены иконе и на собранном церковном совете громко вопрошал: кому молится боярышня? Животным, как язычница, или святому?
И конечно же, попы быстро договорились, что Дунина картина — это ересь и грех, и
повелели замазать.
Но выполненную ею роспись в тереме Кошкиной не тронули. Может потому, что побоялись
лезть в дом первого боярина, а может, не смогли придраться к изображению. В этот раз Дуня на
оштукатуренной стене нарисовала часть Москвы и церковь Рождества Богородицы на Сенях.
Не посмели велеть замазать купола.
ГЛАВА 7.
Дуняше нравилась зимняя Москва. Свежий снежок прикрыл всё неприглядное и можно было
помечтать, что город немножечко другой. Когда-нибудь таким и будет: раскинутся по всему
городу золотыми пятнами макушки церквей, кривые улочки превратятся в каменные
проспекты, а реки обретут гранитное обрамление.
Ефимка правил санями, покрикивая на зазевавшихся прохожих, но не озоровал кнутом почём
зря. Он вёз старшую внучку боярина Доронина в кремлёвский терем, а младшую к Кошкиным.
С девочками гордо восседали сопровождающие девушки, а рядом скакали на конях боевые
холопы.
Старшую боярышню Ефимка довёз первой, и скалясь щербатым ртом, смотрел, как
волнующуюся девочку с сопровождающими встречает у ворот слуга великой княгини и ведет
по двору к женской половине жилого дворца.
Ефимка вызнал у толкущихся здесь людишек, где ему дожидаться боярышню после того, как
отвезёт младшую внучку боярина к Кошкиным, и залихватски прикрикнув на зевак, тронулся
дальше.
Дуня пыталась разглядеть княжеские хоромы, но стражники остановили сани слишком
далеко, чтобы оценить постройки. Оставалось терпеливо дождаться Машиного рассказа о том, что она видела и как её встретили в княгининой мастерской. Правда мама шепнула ей, что
Машенька вряд ли увидит саму Марию Борисовну, хоть приглашение подписано ею. Да и
посадят маленькую искусницу где-нибудь в уголке, но роптать не надо.
Дуня понимала, что нет урона Машиной чести в том, чтобы сидеть в углу при более старших
и родовитых, а вот сказать, что в княгинином тереме была — это круто! Дед наверняка к месту
и не к месту прихвастнёт приглашением, но взволнованная сестра явно надеялась на что-то
другое.
Ефимка уже подкатил к дому Кошкиных и, увидев открытые ворота, высадил Дуняшу с
Любкой. Въезжать во двор ему было нельзя, да и некуда. Там суетились дворовые боярина, выгружая какие-то сундуки. Гришка, дедов боевой холоп нахмурился, соскочил с коня и
огораживая боярышню от посторонних, повёл к крыльцу.
— Гришенька, — обратилась Дуняша к воину, — идём к тому крылечку! — она махнула
рукой в сторону. — Там спокойней и мы с Любашей сразу на женскую половину попадем.
Они свернули и, обойдя дом, подошли к боковому высокому крыльцу. Любаша уже взлетела
птичкой по расчищенным ступенькам и открыла дверь для своей боярышни, но та увидела в
заснеженной части сада сидящую